Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Перед домом на бугре Фантызин посигналил.
Бабулька в платьице в кружавчиках суетливо раскрыла ворота, встречая гостя. «Хонда» въехала во двор. Забегали куры, печатая свои каракули в послеливневой грязи. Старыми прищепками висело на двух проводах несколько вечерних стрижей. С поселковой горы скатилась иномарка Талибергенова с гулкими колотушками внутри. Гора, запрокинувшаяся, будто лежащая с ногой на ногу, блаженно выкурила над собой облачко.
Бабулька подала гостю железную чашку. Фантызин начал брать из неё овсянку и кидать. Специально выдержанные голодом куры бегали, сталкивались, жадно клевали всё прямо из грязи. Петух с болтающимся гребнем метался как потерявшийся пират. Фантызин хохотал. Старушка тоже не отставала, хихикала. Старушка даже приплясывала. Рыльце её, похожее на сладкую тюрьку, тряслось. Хи-хи-хи-хи-хи!
После забавы с курами, как сутенёр проститутку, Фантызин хлопнул «хонду» по заду. «Хонда» сразу начала изображать оргазм. Завопила, заохала, запричитала. Фантызин, довольный, слушал. (Бабулька от удивления всплёскивала ручками.) Отлично! Отличная сигнализация! Выключил вопли. С пакетом, набитым едой, поигрывая ключами, пошёл за возбуждённой бабулькой в дом. Но на высокой веранде не забыл постоять над городом завоевателем, руки раскинув по перилам. Вдали, над павшим закатом, стадом размалёванных баранов разлеглись облака.
В доме пили чай за столом в длинной скатерти с кистями, высвеченной сверху лампочкой из рыжего абажура.
Зачем так тратишься, Витенька? спрашивала бабулька в кружавчиках, стягивая с блюдца чай и поглядывая на поднос, уставленный обломанными кусками тортов и даже нетронутыми пирожными.
Пустяки, тётя Кланечка, отвечал Витенька, отрезая ножом кусок с красивой кулинарной розочкой и подавая его на тарелочке тёте Кланечке.
Разговаривали. Смотрели на подвешенный на цепях город икон в красном углу. Потом на чёрно-белые скорбные фотографии родных и близких на стене, навечно оставшихся в болотах Тюменщины. Портреты уцелевшего Витеньки и спасшей его тёти Кланечки висели ото всех отдельно. Тетя Кланечка смеялась, совсем молодая, но и тогда уже в кружавчиках. А Витенька в своей рамочке был совсем юным, ушастым и голым будто только что народившийся крысёнок.
Кланечка пустоглазо задумалась. Рыженькие волоски на морщинистой головке пошевеливались от сквозняка. Как пошевеливался бы ковыль на выдутом зноем пригорке Витенька погладил её плечо.
Сейфик в подвале под домом он ощупывал ласково, двумя ладонямиистосковавшимся медвежатником, пробравшимся, наконец-то, на слом. Всячески колдовал над ними сейфик раскрывался. Витенька начинал складывать в него купюры, доставая их из всех карманов. И по одной, и пачками.
Потом Кланечка во дворе всё сокрушалась, что Витенька не останется ночевать в своей комнатке, в постельке, приготовленной ею, Кланечкой, ещё днём.
Когда приедешь, Витенька?
В пятницу.
Курей не кормить, Витенька?
Не корми, тётя Кланечка!
Дай тебе Бог, Витенька! провожала тётя Кланечка.
И тебе, дай Бог, тётя Кланечка! поехал со двора Витенька.
«Хонда» сползала по тёмному посёлку вниз. Покачивались справа россыпи огней города. От света приборов и теней лицо Фантызина обрело тяжёлые черты монстра, но монстра счастливого, умиротворённого.
Медленно проехал по тому месту, где убил пса. Пса на дороге не было. Тогда с разочарованием газанул, врубив колотушки.
12. Туголуков дома
В день выписки Горки Олимпиада пришла в отделение в лучшем своем платье, собранном красиво внизу оборкой. Похожая от этого на большую конфету трюфель.
Горка сидел в коридоре уже одетый. Со всеми своими вещами, выписками, справками и рецептами в сумке.
Надолго обнял женщину. Да так, что сзади задрался у неё подол. Шептал сквозь слёзы, весь дрожа как жесть: «Сспас-ссибо, ддор-ррогая! Ссспа-сси-ибо!»
Олимпиада, смущаясь больных, одёрнула «трюфель». Гордо повела, считайте, здорового теперь человека к лифту.
Внизу в коридоре догнал Кузьмин. «Забыл сказать: через две недели ко мне на приём». Говорил сердито. Одной Олимпиаде. Как будто никакого больного (Туголукова) тут не было. «И вообще, в случае чегосразу звоните». Теперь уже Олимпиада чуть не рыдала, когда трясла ему руку. Кузьмин отворачивал в сторону лицо, хмурился.
Ехали на такси. Горка вертел во все стороны головой. С моста не узнавал речку Серебрянку. С обнажившимися гольцами, со смурным кустарником по берегам. И не мудренобыл уже сентябрь: Кузьмин лечил парализованного более трёх месяцев.
Дома у Горки Олимпиада прежде всего выкупала его в ванной, покормила и в чистой пижаме, обложив подушками, оставила блаженствовать одного на чистой постели.
Работал включённый Олимпиадой телевизор. Певица томно растягивала накрашенный рот как какой-то большой гадюшник. Потом барабан вступил. Как целое стадо баранов. Туголуков схватил пульт, переключился на другой канал. Почему-то беззвучный. Где скрипачки будто до смерти хотели защекотать свои скрипки. Ничего не понимал. К тому же взгляд его всё время бродил по комнате. По его комнате. Ине его. Вещи, обстановка здесь, в гостиной, вроде бы стали другими, знакомыми и незнакомыми. Красивейший отцовский ковёр на стенекак проступающая чаша вина с накиданными в неё цветкамии тот стал каким-то неузнаваемым. Даже дух жилья, его, Туголукова, жилья, стал другим. Он просто забыл его и сейчас заново вспоминал Туголуков переключил канал. Нарвался на рукопашную. Выключил телевизор.
Через два дня на ВТЭКе четверо врачей хмуро смотрели, как он ходит перед их столом. Георгий Иванович старательно барражировал парализованной правой ногой, правую руку, тоже парализованную, прилепив к боку как ласту.
Потом один врач писал, а остальные старались не смотреть на сидящего на стуле инвалида, отирающего лицо платком.
А речь проверяли? спросила Олимпиада, когда вышел в коридор.
Нннет! чётко ответил новоиспеченный инвалид первой группы.
Дома обедали на кухне. Пушистое осеннее солнце ласкало через окно. Туголукову было хорошо, спокойно на душе. С голоду он теперь не сдохнет, это точно. Левой рукой он отламывал кусочки хлеба, за хлебом пускал в рот ложку наваристых щей, приготовленных Олимпиадой. Посматривал на женщину.
Олимпиада предложила жить вместе. Она переедет к нему, а её квартиру можно будет сдавать. У неё и квартирантка уже нашлась. Таня Тысячная. Ты её знаешь. А, Гора?
Взгляд Георгия Ивановича напрягся:
Зза-ачем я тебе? Из-за пппенсии?..
Дворцова сразу заплакала.
Дурак!
А Фффааантызина ккуда? А? не унимался инвалид-пенсионер.
Тем не менее этой же ночью он свершил мужское дело с честью. Да не один раз. Олимпиада гладила его вздымающуюся волосатую грудь не без тревоги. Вроде колыхливого, никак не успокаивающегося торфяника. Встала даже за тонометром, чтобы смерить давление.
Ерунн-да! говорил валяющийся Дон Жуан с манжеткой на руке. Дескать, я ещё не так могу. Дескать, я ещёого-го!
Помолчи! уже накапывала лекарство в рюмку Олимпиада.
Днями стал гулять в парке неподалёку от дома. В парке с уставшими жёлтыми деревьями, с клумбами, где уже скрючились бордовые потухшие розы. Ходил, царапая правой ногой. Весь серый, тощий, как пережжённый электрод, выкинутый после сварки. Знакомые его не узнавали. И это было хорошо.
Он шёл, все так же барражируя ногой, к главному зданию города. К характерному крематориальному зданию с флагом. Садился на скамью в аллее напротив и через площадь вместе с выцветшими в бетонных рамах передовиками смотрел на здание.
Ещё недавно над крышей реял красный флаг. Национальный раскосый Ленин показывал верный путь всем проходящим по площади товарищам. Теперь флаг стал голубым, со скудным жёлтым солнышком, со свернувшимися вокруг солнышка лучиками в виде скрученной сеточки рабица. Национального же Ленина нежданно-негаданно заменили национальным Поэтом. Который с большой, как пороховой бочонок, головой несколько удивленно смотрел сейчас с постамента.
Возле здания беспокоились с плакатами десять-пятнадцать пенсионеров. Вроде кукольного театра на воздухе. Милиционеры повели их как неводом рыбу куда-то за здание, где они, побросав плакатыразбежались. Выказывали милиционерам кулаки из уносящегося трамвая.