Позвольте... помогу...
И вотгрубая, крашеная, излишне расплывшаяся, давно грозившая выгнать его прочьзаулыбалась, в ней показалась женщина.
Ну ладно, ладно. Себе-то хоть помоги.
Потом он стоял, в пальто, смотрел сосредоточенно, как она метет пол.
А мы с вами одинаково живем,вдруг проговорил он.
Это в чем же?
В швабрах,сказал он.
Она все мела, стуча палкой по ножкам стульев. И неожиданно вымела пару ботинокбелых, сморщенных, в известкеочевидно, оставшихся после ремонта.
Вот,показала она,могу подарить на память. К сожалению, других нет.
Он постоял, молча глядя на них.
К сожалению бы я их надел,задумчиво сказал он.
Потом медленно, неохотно вышел. Стукнула дверь, задребезжало стекло. Сразу стало тихо, спокойно, пусто.
У моей любимой постоянной столовойочередь. Вот подскочил розовый седобровый толстячок в берете.
О-о-о!закричал он, увидев народ.
Да, вот так!обернулся к нему последний.Минут сорок придется постоять. А то и час. А что вы думаливсе в жизни так легко? Нет уж, извините.
Вот наконец я сижу за столиком, озираюсь. Все не верится, что я тут последний раз.
Сосед слева, маленький хитрый человек, открывал меню медленно, осторожно, и сразу, глянув в щель, захлопнул, словно боясь выпустить бабочку, и сидел, дожидаясь, с лицом загадочным и нетерпеливым.
Сосед справакрепкий, лысыйяростно крутил и раздирал бараний сустав.
Напротив сидели два хилых молодых человека, видно из ученых, и один, размахивая тонкой рукой, говорил другому:
Они хотят драки? Ну что ж, они ее получат!
Подошла официантка. Всегда у них почему-то такой недовольный вид, словно эта работа для нихтак, между прочим, а уж завтра...
Сосед, захлопнувший меню, сразу оживился.
Значит, так,заговорил он, держа пальчик на отлете,мне бифштексик с лучком. И кофе с лимончиком. Сделайте так: смешайте два сортаарабика и алжирский, в пропорции три к одному...
Официантка хмуро слушает.
Вот ведь интересный человек! Прекрасно же знает, что принесут ему самый обычный кофе, ан нет, опять повторяет: «...и с лимончиком, понимаете?»ему, видно, приятно ощущать себя гурманомраз и жутко пробивнымдва, якобы ему принесут какой-то особый кофе!
Тот седобровый толстячок в углу, стянув берет и стряхнув с него воду, сидел теперь тихо и, видно, думал: «Да-а. Жизнь сурова, это верно. А я-то забылся, распрыгался».
Пасмурно, шлепает дождь. Узкое пространство между кирпичными домами. Темновато. Только в окнах на первом этаже яркое, с фиолетом, дневное освещение. Кажетсятам тепло, уютно. Вот, сразу за окном, работает женщинана большой деревянной раме пружинами растянуто ярко-красное одеяло, сверкает; стучит иголка швейной машины, и женщина водит под ней, поворачивая, раму, прошивая в одеяле все узоры, слабо проведенные мелом. В другом окнепредварительный этап (верно, я иду наоборот): разостлав алый сатин, две женщины кладут вату, ровняют. Дальшеперемычка между домами, на уровне бельэтажа, и там, тоже в необычно ярком свете, сидит женщина в красном платке, и со всех сторон облегают ее высокие, до потолка, кипы одеял, где повыше, где пониже. Вот бы войти туда, влезть на груду одеял, согреться, поспать под уютное чмоканье, шлепанье дождя... Но почему-то это невозможно.
Дальшеповорот, по мосткам над лужами идут люди. Окошко с поднятым вверх фанерным ставнем, тамтусклый свет, лежат серые куски мыла, висят зеленоватые губки. Толпятся люди с авоськами, некоторыес тазами.
Один из тех переулочков, по которым вдруг выходишь неожиданно в совсем другую часть города.
...Уже два часа болтаюсь я в мебельном магазине. Все вроде бы ясно, и в то же время ничего не ясно.
Полумрак. Продавец, в синей коломянковой куртке, с голубым фирменным значком, сидит у себя за столом, плетет из шпагата какую-то особую веревочку.
Ну так что,подхожу я, потеряв терпение,будет сегодня машина или нет?
Он досадливо машет рукойне мешай; шевеля губами, считает петли. И действительно! У него, можно сказать, веревочка не выходит, а тут лезут со всякой ерундой.
Потом вдруг поднимает глаза, смотрит.
Базар-вокзал!веско произносит он, почесывая мизинцем веко.
Это что-то совсем сложное. То ли какой пароль, то ли вообще онсвоим мыслям.
Слышноподъезжает машина. Сейчас мы погрузим мою новую мебель, она уже оплачена, упакована. Вот, а в этом чемодане все, что имело смысл взять из старого: книги, некоторые вещи...
Входит шофер, в фуражке с кожаной тульей, с блестящим козырьком, в плаще с массой хлястиков, накладных карманов, клапанов, погончиков... Он сразу идет к продавцу, и они долго совещаются тихими, напряженными голосами. Шофер поглядывает на меня. Я знаю, что так он не поедет, ему нужен «дохлый вариант». Вообще, это понятие довольно широкоетолько не обычный рейс. И дело тут не только в деньгах, хотя разговору про них много,нет, иногда он сделает и себе в убыток, главное емупочувствовать свою работу важной, рискованной и пусть хоть немного таинственной...
Они всё шепчутся.
Ладно,подхожу я,кончайте свои примочки. Все будет нормально.
Наконец мы влезаем в Темную высокую кабину, освещенную лишь маленькими лампочками со шкалы.
Ну ладно,говорит шофер,я щелкалку не включаю, а ты мнекрасненькую...
Мне все это так знакомо, что даже становится весело.
Нет уж,говорю я,поедем тупо, по счетчику.
Ух ты, японский бог!..произносит он с восхищением.
2
В новой своей квартире сгрузил я купленную мебель, оставил чемодан и ушел. Заметил только, что сильно пахнет масляной краской, и все. Ну и хватит. Там-то я пока ничего не забыл. Примерно ясно: выстелить пол серым бобриком и ходить бесшумно, в мягких туфлях. Доманет? Неизвестно. Потом машинкатук!одну букву, и снова тихо.
Вот и Ленька недавно переехал. А теперь у негоинтерьер!
А сейчас я иду по улице. Вернее, тут и улиц нет,огромные пустыри, дома далеко, редко. Вот горит почему-то костер. Лепит мокрый снег, все залепил. Я разбегаюсь и еду, оставляя за собой две черные полосы. Побежал к автобусу и развеселился. Дует ветер, и летят большие куски мокрого снега. Гляжудевушка собирается сесть в автобус. Подхожу сзади, снимаю перчатки и закрываю ей ладонями глаза. Никогда бы этого не сделал, если бы не шел такой необыкновенный снег. И она это понимает.
Вам очень нужно ехать?спрашиваю я.
Не знаю, что бы она сказала в обычную погоду. Но сейчасметель, и лицо ее покрыто снегом и водой.
Не очень,говорит она,я ведь ничего еще такого не делала, что бы очень было нужно.
А метель все сильнее. У всех прохожих мокрые лица. Они отдуваются, смеются и легко знакомятся друг с другом.
Куда мы идем?спрашиваю я.
Не знаю,говорит она,понятия не имею.
А я думал, хоть она знает.
Мы выходим на широкую улицу. На остановке автобуса стоит очередь. Доска с автобусными номерами залеплена снегом. Я леплю снежок и бросаю в доску. Открываются номера, о которых никто никогда не слышал. Все ждалиномер один, ну от силы два, а тутдвести восемьдесят шесть! И вот подходит автобус. Все садятся и едут. Шофер объявляет остановки неуверенно. Видно, едет здесь в первый раз. Шофер объявляет остановки и шумно вздыхает в микрофон.
Иногда, особенно к вечеру, когда темнеет, мне вдруг начинает казаться, что жизнь ушла, вернее, выбрала для себя какое-то новое русло и льется где-то там, не задевая меня. Вдруг покажется, что ушли слух, цвет, нюх,ничего нет. Вот и сейчас, опять. Скорей, скорей что-то сделать, разбить стеклозвон, ударить ладонью об острое, почувствовать...
Тугая дверь на пружине. Кафельный пол с деревянной кашей опилок... И сразу все обрушилось на меня.
Старик в старом кителе стоит у стекла, а за стеклом, на высоком деревянном стульчике, обвязанная под мышками пуховым платком, кассирша за серебряной, с узорами, кассой, постучала по клавишам, ткнула мягкой подушечкой на краю ладони, машина прогудела, и сразу выскочил ящик, разделенный на ячейки. Одним пальцемна ногте скололся лакона выдвинула несколько монеток и, щелкнув, выложила их на гладкую мраморную тарелку с ямочкой. Старик поелозил скользкими монетками, потом все же сумел поднять их с гладкой поверхности, взял оторванный и протянутый ею белый чек. И еще немного помедлил, словно запоминая...