Шапко Владимир Макарович - Одна порода стр 3.

Антонина подходила, закрывала окошко.

Пельменное тесто попискивало, было готово, но Антонина мяла, мяла его, отмахивая лезущую прядь со лба оголенной сильной рукой. Окидывала мукой колоб. Мяла. Отвернув лицо от сестры

 Ну ладно уж, Тонька, ладно тебевинилась Калерия. Поглядывала в окно.

Ничего не подозревая, чубы покачивались поверх ограды.

В своем дворе Сашка опять тарахтел с кирпичом у крыльца Аллы Романовны. Алла Романовна точно только и ждала, чтоб он затарахтелсразу появлялась на крыльце. С прической, как с болтающимися собачьими ушами, с выгнутым носикомнатуральный пудель Артемон из Сашкиной детской книжки. Да еще помпоны белые на теплых тапочках. «Иди, иди, мальчик! Сколько раз тебе говорить! У своего крыльца играй!» И словно не половичок просто вытряхивала, а Сашку с этого половика отрясала. Как блоху какую. Брезгливо. Капризно.

Упрямый, Сашка отползал чуть. Возил кирпич. Как детство свое. Стоеросовыйждал продолжения.

Видела, что ли, мать, слышала литоже выходила. Не глядя на Аллу Романовну, баюкала ступку с пестом. «Саша, иди сюда!» Сашка упрямо пошевеливал кирпич на том же месте. Он, Сашка, был центром сейчас, точкой, поверх которой, не видя ее, говорили с двух сторон: «Кому сказала!»  «Да пусть играет, пусть!  спешила разрешить Алла Романовна.  Мне разве жалко?.. А хочешь, я тебе конфетку дам? А, Сашенька?..»  «Мальчик не хочет конфетки»,  мстительно отвечал Сашка, буксуя кирпичом.

В воротах показывалась близорукая голова Коли-писателя, мужа Аллы Романовны. Все трое во дворе сразу налаживались своими дорогами: Тоня уходила в подъезд, мельком кивнув Коле; половички зло подхватывались Аллой Романовной и уносились; неизвестно куда забурóвил с кирпичом Сашка.

Коля посмеивался. Ничего не понимал. В толстых стеклах очков словно плавали голубые недоумевающие осьминоги. Шел за своей Аллой в дом, на второй этаж. Однорукий, с подвернутым рукавом белой рубашки.

Раза два, когда Аллы Романовны не было дома, Сашка приводил брата Кольку посмотреть, как дядя Коля печатает на машинке. А печатал онбудто дровосеком в жутком лесу просекался. Одной своейлевой рукой. Лицо его говорило: не прорубится вот сейчасвсё, погибнет. Лес задавит. Однако когда прорубалсяоткидывался от машинки, ерошил светлые волосы. А глаза плавали в очках довольные, умиротворенные. Как к машинкебудто в жуткий лес. И замахались топоры!..

Когда прикуривал, ловко выдергивал огонь нескольких спичек прямо из кармана. Поворачивался к ребятишкамкак факир в факеле. Таинственно подмигивал. Сашка и Колька уже знали эту шуткусмеялись.

Всегда давал ребятишкам по большой помытой морковине. (Морковки он ел для глаз. Полно их было у него. Морковок.) Из табачного дыма выводил во двор, на воздух. Сам садился на ступеньки крыльца. Сочинять стихи в огромный блокнот, свесив его с колена. И сочинял он в неготоже левой рукой!

Коновозчик Мылов, подпрягая, дергал лошаденку в оглоблях, косился, будто дикóй конь. «Ишь, как китаец пишет, паразит!»

Дядя Коля ему подмигивал. Мылов стегал лошадь так, что удергивался сразу за ворота. Только вохровский картуз успевал мелькнуть.

Дядя Коля странно ходил по улицам. Как будто пол проверял. На прочность. Провалится или нет. Ногде-то внутри себя В таком состоянии часто проходил мимо дома

На лавке у ворот ссиливал нутрецо и бросал нутрецо Мыловпьяный: «Порченый, н-назад! Куда пошел! Н-назад, я тебе приказываю! Вот твои ворота! Марш в свои ворота! Кому сказал!»

Дядя Коля, смеясь, подходил. Приобняв Сашку одной своей рукой, с улыбкой ждал от Мылова еще чего-нибудь. Этакого же. А? Мылов? Давай! Но Мылов ничего уже не видел. В глазах его, как в капсулах, засела окружающая изломанная жизнь. Был пуст, как небо, околыш вохровского взгроможденного картуза «Выпил человек маненько,  со смехом уводил во двор Сашку дядя Коля.  Маненько засандалил»

Приезжал на день-два Константин Иванович, отец Сашки. В такие дни Сашка и Колька ели мороженое и пили газировку от пуза.

Каждые десять-пятнадцать минут Сашка колотил пяткой в закрытую изнутри дверь. В нетерпении Колька рядом переступал тоже голыми пыльными ножонками.

Открывала всегда мать, запахивая халат, посмеиваясь. С просыпанными волосамине очень даже узнаваемая Сашкой. И приподымался на кровати отец:

 Что, уже?..

 Да!  радостно кричал Колька.  Мы еще быстрее можем!..

Мать сразу отворачивалась к окну, то ли скрывала смех, то ли просто волосы расчесывала А отец тянулся за брюками. И тоже вроде как укрывался от глаз ребят

Бежали к мороженому и газировке на углу. Чтобы скорей вернуться

 Да дайте вы им сразу!  хохотала Антонина с закинувшейся головой, с которой проливались волосы как выкунившийся блёсткий мех.  Сразу! Ха-ха-ха!..  Но Константин Иванович говорил, что нельзя. Обсчитают. Вышаривал мелочь по карманам.  Ой, не могу! Уморит!  Антонина ходила, со смеху умирала. Дал все же три рубля. (Старыми.) Мало было мелочи. Но долго наставлял, сколько должно остаться, если, к примеру, по стакану и по мороженому. По одному. Или, к примеру, когда заказываешь по две газировки и мороженому, то должно остаться «А если с двойным сиропом?»  хитро прищуривался Колька. Константин Иванович поворачивался к Антонине. Та вообще падала на стол Смеялись за компанию и ребятишки.

В тесном скученном парке Сашке и Кольке казалось, что они находятся в провальном лесу. Лежали на траве раскинувшись, смотрели, как деревья подметают небо. Животики вздувало, пучило. Под качающимся шумливым многолистьем засыпали.

Константин Иванович тоже уже лупил глаза, готовый провалиться в сон. Антонина, пальчиком выводя на груди его извечные, лукавые женские вензеля, внутренне смеясь этой своей раскрывшейся способностиспрашивала: «Костя, ты в Перми когда-нибудь был?»  «Был. Проездом. А что?» Антонина сразу начинала душить в подушке смех. Ничего не понимая, Константин Иванович только подхихикивал. Дергал ее: ну что? что? что такое? «А у тебя там чемодан, случайно, не свистнули? Ха-ха-ха!»  «Какой чемодан? Когда?»  «Ой, не могу»

Покручивал головой муж и, верно, думал, не много ли на сегодня смеху-то. А?..

Подвязанный набитым ватой платком, Колька сидел в кроватке грустный, склизкоглазый, как малёк.

 Чего же ты?..  спросил Сашка.

 Анхинаразлепил голос Колька.

Помолчали. Посопели.

 Говорил,  пятое не ешь

 Да, не надо было

Взобравшись коленками, стояли столбиками на лавке у стола, рассматривали Альбом. С пасмурных листов смотрели родственники. Когда по одному, когдаскопом. Некоторые улыбались. Были тут и цветные открытки. Одна открытка Сашке была незнакома. Новая, тоже цветная.

 Папка прислал,  пояснил Колька.  Иноземная. Немецкий комический танецназвание.

В немецком комическом танце тетенька выставилась спиной так, что открылись у нее полосатые панталоны. Как в тельняшке руками вниз была тетенька.

 Морскиес уважением сказал Колька. Имея в виду панталоны. Точно. И пальчиком грозит дяденьке. Будто девочка она. В детском саду выступает. На утреннике.

А дяденька упер руки в бока. Он танцует перед тетенькой. Высоко подкидывает голые коленки. Он в шляпе с пером, в коротких штанишках и толстых гетрах. Он розовый, как боров. В усато-радостных зубах у неготрубочка.

 Онкто?

 Папаша Куилос.

 А это что у него?

 Это подтяжки Папаши Куилоса.

 А-а Шкодный, верно?

 Ага. Очень шкодный

На оборотной стороне открытки явно пьяной рукой было начертано: «Колька! ЭтоПапаша Куилос и тетка Гретхен. Слушайся их, мерзавец!»

С любовью вставил Колька открытку обратно в прорези листа. Разгладил. Сказал во второй раз:

 Папка прислал

Потом пришла тетя Каля и начала ругать Кольку и далекого дядю Сашу с его дурацкой открыткой, отосланной домой под пьяную руку.

А вечеромотогнанный, упрямыйопять отползал Сашка с кирпичом от крыльца Аллы Романовны. Кирпич недовольно возил в нейтральной зоне. Прослушивал перелетающее над головой:

Надо же! Это, говорит, машина у меня! Хи-хи-хи! Какой милый мальчик!..

Саша, иди сюда!..

Да пусть играет, пусть! Мне разве жалко! И вообще: какая ты счастливая, Тоня!..