Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Над прозрачненькими стекляшками стояли фильдекосовые глаза.
Что же вы, Геннадий Валентинович, только это и вычитали из всего рассказа?
Нет, вы нам объясните, Серов, как это можно бежать: прямо боком да еще наперёд!
И он словно начал крутить рули очечков вправо. К еще двум сотрудникам отдела прозы. Склоненным над бумагами и солидарно поматывающим головами: ну, Серов! Выдал опять, с ним не соскучишься, нет!
Серов вскочил.
Вот, вот как бегают собаки прямо-боком-наперёд! Нагорбившись, он мелко пробежал прямо-боком-наперёд. Мельтеша руками как лапками. Вот, вот, если вы не видели никогда!
Сотрудники непрошибаемо, самодовольно смеялись. Серьезный Зелинский протирал очки. Крутил слепой, как оскопленной, головой.
Пишите просто, Серов. «По огороду бежала сука»
По какому огороду?
Ну, по дороге там По деревне Не знаю как у вас там!
Да ведь скучно это всё, скучно. Муторно! Все эти очерки жалкие фотографии все эти синюшные трактаты с потугой на философию. Вся эта дутая значительность, фундаментальность, где всё художественное (художественность) на уровне «искринок в глазах», этих, как их?.. «теплинок», «печалинок» «Придуринок!» А? Ведь всё затерто давно. До дыр, до мяса, выталкивал Серов давно назревший манифест.
Его с презрением прервали:
Когда нечего писатьпишут х-художественно! И снова поставили ему фильдекосовые глаза с дрожливенькими подбутыльицами: С цветочками, с виньетками, с благоуханием!
Уже откровенносотрудники ржали. Один с настырным деревенским чубом, до укола похожим на новоселовский (на Саши Новоселова), другойс замятым мочалом на треугольном, можно сказать, интеллигентском черепе.
Серов дернулся к столу с намереньем схватить папку. Зелинский рукой руку Серова отстранил. С «прямо-боком-наперед» это, конечно, только разминка. Главное впереди. Он раскидывал листки на столе, близоруко внюхивался в них, находил и победно вскидывал очёчки к Серовутребуя «объяснить». Серов ходил, защищался, начинал горячиться, спорить и даже под давно закаменевшими висюльками Зелинского, под тяжелым хохотом от двух столов, упрямый, глупый, не хотел никак понять, что рассказ его, собственно, давно убит, изничтожен. За-ре-зан Литераторы умолкали. По одному. Злились на бестолкового.
Серов начал сгребать со стола листки. Понес их, как побитых птиц. Загораживал собой на свободном столике у двери
Не обижайтесь, Серов. (Серов молчал.) На обидчивых воду возят Мы с вами работаем Приносите другоеЧернильно-фильдекосовый вернулся к своим бумагам, начал любовно макать вставочку в чернильницу. Как бы напитываться чернилками. ОнЧехов и Бунин сегодня! А заодно иБелинский с Чернышевским! Не меньше!
На воздухе, бросив за собой дверь, Серов кинул папку на скамью. Опять жадно курил, выставив избитые глаза дымящемуся пустырю.
Возле белоголового старика была уже новая, будто с неба скинутая ему кучка. И он покорно ковырял ее, словно богом назначенный нескончаемый свой урок.
Поздно вечером, выглотав с кем-то просто темным бутылку в подъезде, Серов, маньячно фонаря, разглагольствовал у Новоселова. В его комнате. Почти без перерывов дергал из сигаретки. «Ведь все эти Зелинские все эти Там, кстати, сидит один. На тебя похож. Чубом. Вы с ним из одной деревни. К слову это. Да. А если серьезно: ведь кто сидит по редакциям, Саша? Кто пробавляется от рецензий? Неудавшиеся писатели. Они сами не могут опубликоваться. Несчастные, жалкие люди. Измученные завистью. Профессионально, навечно. Измученные своей графоманией. Маниакальностью. Тоской. Разве такой у в и д и т, р а з г л я д и т? Он заранее предубежден. Стоеросов. Полосат. Он же шлагбаум!.. Ну ладно, на переезде, ладнопоезд может пройти. Нужен, необходим. А этот-то выскакивает где угодно. М-минуточку! и руку стоеросово на десять метров поперек!.. Обойди такого»
Новоселов, крупный парень, с чубом, как с пышным выстрелом из по̀джигаслушал, хмурился. Глядя на Серова, вообще на таких как Серов, он почему-то всегда вспоминал падающие бомбочки У них это было, в городке. Когда затор бомбили на Белой. В раннем детстве Поразило его тогдакак падали бомбочки. Казалось, они на лёд будто садились. Как утки на воду. И через долгую секунду слышались глухие вспарывающие удары. И затор, как вредный старик, передергивался. А самолет уже зудел, разворачивался на новый заход. И сновабудто просто трепетливые утки вместо свистящих бомб Новоселову часто виделось такое несоответствие между падением и приземлением Он смягчал удары
Сережа почему ты пьешь?.. нужно было, наконец, спросить только об этом одном. Прямо. Глядя в глаза Вместо этого Новоселов долго, трудно говорил, что не надо было уходить с работы, даже во вторую, о собрании, где разбирали Серова за вытрезвитель, что Хромов, Мельников в гараже, сам знаешь
Серов уводил ухмылки, презрительно хмыкал: Хромов! Мельников!..
Через час, трезвый, злой, дома он опять увидел лошадиное лицо, опять как большой муляж вывешенное в пространстве комнаты. Ну сколько ж можно!.. Сразу прошел в ванную. В туалет. Сидел на краю ванночки, покачивался. Среди пламенных приветов как бы от тещи. Розовых, голубых. Неистребимых на веревке. Вечных. Виноват был весь мир. Виноваты были все. Кроме него, писателя-пьяницы Серова. Ды чё-орыный во-о-орын! Э-ды чё-о-орный во-о-оры-ын! В дверь застучали. Заткнись! Дети спят!..
9. Надменный парень, или А если по высшему счету?
У Дылдова был гость. Какой-то парень. Он надменно сидел у дылдовского круглого окна, как у стереотрубы профессор. Не обратив ни малейшего внимания на вошедшего Серова, он объяснял явление: «Допустим, все стоят на переходе. Через улицу. Смотряткрасный. Нельзя. А может, это и не красный цвет вовсе. А может быть, это какой-нибудь другой цвет. Но у тебя в головекрасный, у негокрасный, у менякрасный. Все увереныкрасный А кто знает, если по высшему счету брать?..»
Дылдов пожал Серову руку, похлопал по плечу, выдвинул табуретку, приглашая на сеанс. Но чтоб не шумел он только, чтоб тихо было. Чтоб как в кино. Опять оперся на столешницу, опять был весь внимание.
Парень стукал по коленям длинными выгнутыми пальцами. Как клюшками. «Илидерьмо взять. Запах. Каждый знает. Однако если по высшему счетусомневаюсь!»
Серов посмотрел на Дылдова. Потрогал мочку уха. Шизофреник?
Дылдов тронул подбородок. Слегка почесал. Не без того!
Расставленные ноги парня без носков, но в мокасинах, стояли как кривые кости.
«А жизнь человеческую если посмотреть? Положенную на ничтожные гвоздочки годиков-цифр? Ничтожный рядок, протянувшийся в никудаи всё?.. А может, жизнь-товширь раскинулась, пространственно, неохватно? А человек лежит, как йог, ощущает только острые эти гвоздочки. Всем своим телом. И никуда. А? Это как? Правильно?..»
Серову да и Дылдову уже не терпелось приняться за него, не терпелось разделать его под орех, но всякий раз, как только кто-нибудь из них раскрывал ротпарень сердито поднимал руку: «Я не кончил!..» Недовольно стукал по коленям выгнутыми своими клюшками. «А цирк, к примеру? Циркач в нем? Палками кидает Этими булавами. Или просто шарики у него гуляют. Белые. В руках. А если по высшему счетуэто зачем?.. Но человек кидает. Занят. Пусть Или БАМ. Это как? По высшему счету?.. Но понаехали, суетятся, соревнуются, тянут там какую-то железную дорогу. Мерзнут, радуются. Пусть Для людей надо придумывать бамы, фортепьяны там разные, скрипки, булавы! Пусть кидают, забивают костыли, бренчат Пусть думают, что работают, что достигают совершенства. Пусть всёкак бы серьезно. По высшему счету жизни Людей надо жалеть работой. Да. Жалеть Не человек для работы, а работа для человека. Пусть играет
Иличеловек не справляется там. Бесталанный. Не тянет. Что егоубить?.. Надо жалеть его. Работой. Пусть. Участвует же. Чего ж еще? Каждый за жизнь свою произведет все равно больше, чем проест. Как бы плохо ни работал. Колхозы наши, заводы, конторывсё построено на жалости к человеку. Может, даже на любви к нему. Пускай играет. Пусть думает, что работает. Ордена там ему, доску почетапусть. Да! А у Павлова?.. «Работа, человек, инстинкт цели!» То есть что этоконечный результат, что ли? Да фигня! Важно участие в цели. Всем миром чтоб, собором, кучей. А не цель как таковая, не результат ее. Это на Западеглотки друг другу рвут. Пусть их. У насне пройдет. Людей жалеем работой. Люди заняты. Космос? Ура! На целину? Ура! БАМура! Булавы кидатьУра!»