Всего за 389 руб. Купить полную версию
Слева, окруженная бурыми полями, виднелась маленькая ферма и ни единого дерева, которое бы дало хоть подобие тени. К двери приколотили две таблички: «Аукцион» и «Конфисковано за долги». Во дворе стояла старая колымага, забитая скарбом. Сзади к колымаге привязали несколько ведер, огромную чугунную сковороду и деревянный короб, набитый консервными банками и мешками пшеницы. Работающий мотор изрыгал в воздух клубы черного дыма, корпус машины подрагивал. Кастрюли и сковородки пристроили везде, где только можно было. Двое детей стояли на ржавых подножках, а на пассажирском сиденье расположилась женщина с грустными лицом и грязными распущенными волосами, державшая на руках младенца.
Фермер Уилл Бантинг стоял у водительской дверцы. Грязный комбинезон, рубашка с одним рукавом, на лоб низко надвинута потрепанная ковбойская шляпа.
Тпру сказала мама и сдвинула на затылок соломенную шляпу.
Здорово, Раф, Элса, хрипло сказал Уилл, сплюнув табак в пыль.
Он медленно преодолел расстояние от перегруженного автомобиля до фургона.
Куда собрались? спросил папа.
Сматываемся отсюда. Ты знаешь, что мой сынок, Кэллсон, умер этим летом? Уилл оглянулся на жену. А теперь новый родился. Мы тут больше не можем. Уезжаем.
Лореда выпрямилась. Они уезжают?
Мама нахмурилась:
А как же ваша земля
Теперь это земля банка. Мы не смогли вносить платежи.
И куда вы поедете? спросил папа.
Уилл достал из заднего кармана помятую листовку.
В Калифорнию. Говорят, это края молока и меда. Мед мне не нужен. Только работа.
Откуда ты знаешь, что это правда? спросил папа, взяв у него листовку.
Работа для всех! Земля возможностей! Отправляйтесь на Запад, в Калифорнию!
Я и не знаю.
Нельзя же просто так уехать, сказала мама.
Для нас уже слишком поздно. Наша семья дошла до предела. Скажите своим, что я передал им привет.
Уилл повернулся, подошел к пыльной машине и сел на водительское место. Металлическая дверь захлопнулась.
Мама прищелкнула языком, взмахнула вожжами, и Мило снова поплелся вперед. Лореда смотрела, как колымага скрылась в облаке пыли, больше она ни о чем другом думать не могла. Уехать. Они могли бы отправиться в одно из тех мест, о которых они говорили с папой, Сан-Франциско, или Голливуд, или Нью-Йорк.
Гленн и Мэри-Линн Маунгер уехали на прошлой неделе, сказал папа. В Калифорнию. Просто собрались и уехали на своем старом «паккарде».
Мама не сразу ответила:
Помнишь, мы смотрели хронику? Очереди за хлебом в Чикаго. Люди, ночующие в халупах и картонных коробках в Центральном парке. У нас, по крайней мере, есть яйца и молоко.
Папа вздохнул. Лореда чувствовала всю боль, всю обиду, заключенную в этом вздохе. Конечно же, мама сказала «нет».
Да, понятное дело. Он бросил листовку на пол фургона. Мои все равно никогда не уедут.
Никогда, согласилась мама.
Вечером, после ужина, Лореда сидела на качелях на крыльце.
Уехать.
Медленно опускалось солнце, ночь поглощала плоскую, коричневую, выжженную землю. Одна из коров жалобным мычанием выпрашивала воду. В темноте дедушка начнет поить животных, станет таскать ведра из почти пересохшего колодца, а бабушка с мамой будут поливать огород.
В тишине резко раздавался скрип качелей. Из дома доносилось треньканье телефона: линию они делили с соседями. В эти дни телефонный звонок не значил ничего веселого, все говорили только о засухе.
Кроме отца. Он совсем не похож на фермеров и продавцов. Жизнь или смерть всех других мужчин как будто бы зависела от земли, погоды и урожая. Как у дедушки.
Когда Лореда была маленькой и на дождь можно было рассчитывать, когда высоко поднимались золотые колосья пшеницы, дедушка Тони постоянно улыбался, по выходным пил виски и играл на скрипке на городских праздниках. Он частенько брал ее за руку и вел гулять в шепчущую пшеницу, говорил, что если она будет внимательно слушать, колосья расскажут ей интересные истории. Он брал пригоршню земли своими большими мозолистыми ладонями, бережно, точно то была горсть бриллиантов, и говорил: «Все это однажды станет твоим, потом перейдет твоим детям и детям твоих детей». Земля. Он произносил это слово так, как отец Майкл произносил слово «Бог».
А бабушка и мама? Они как все жены фермеров в Тополином. Работали так остервенело, что до костей стирали пальцы, редко смеялись и почти не разговаривали. Если же все-таки заводили беседу, то о чем-нибудь неинтересном.
Папа единственный говорил об идеях, о выборе и мечтах. О путешествиях и приключениях, обо всех жизнях, которые может прожить человек. Он повторял, что за пределами фермы лежит большой прекрасный мир.
За спиной Лореды открылась дверь. До нее донесся запах тушеных помидоров, жареной панчетты и чеснока. Папа вышел на веранду и тихонько притворил за собой дверь. Зажег сигарету и сел на качели рядом с Лоредой. Она уловила сладкий запах вина в его дыхании. Предполагалось, что они будут на всем экономить, но папа не мог отказаться от вина и джина. Он говорил, что алкоголь единственное, благодаря чему он еще не сошел с ума. Ему нравилось добавлять скользкий, сладкий ломтик консервированного персика в вино, которое он пил после ужина.