Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
После окончательного переезда Поль иногда пыталась возродить для себя ощущения тех первых туристических дней, когда Тель-Авив ещё не стал для неё единым живым организмом, а состоял из нескольких известных локаций. Для этого следовало посмотреть на него чуть со стороны, например, с волнореза на Буграшов. Там всегда стоит холодный белый стул для рыбака и в шабат бывает относительно тихо. Если сесть спиной к морю, лицом к городу, можно снова увидеть его глазами первых свиданий.
Таинственный винный в начале Алленби. От своей первой квартиры Поль ходила до него необычайно долго, уже отчаивалась и думала, что, скорее всего, привиделась лавочка, но вроде после всех этих Геул и Хесс где-то справа. Или нет, или да, и где я вообще? А-а, вот. Вся стена в бутылках и внизу обычно стоит странный чёрный абсент, которого Поль больше нигде не встречала, на стекле выступают купола, наверное, иерусалимский. Огня и магии в нём было больше, чем во многих чешских и французских сортах, кастрированных в пользу европейских законов. Однажды решила купить его перед отъездом, чтобы взять с собой и тосковать в снегах, и всё испортила: рассмотрела этикетку, а там мытищинский винзавод, ООО «Родник», «слушайте ваши Валенки», как в анекдоте.
Или Кинг Джордж, на которую Поль прибегала первым делом, сразу после самолёта, только въехав в съёмную квартиру и переодевшись. Какая невыносимая экзотика была в её смуглых прохожих, облезлых фасадах, в ярких цветных пятнах витрин. Поль купила там лёгкие серые туфельки, сделанные из вечерних сумерек и дермантина, они были билетом в тель-авивское здесь и сейчас. Казалось, иначе ткань реальности ускользнёт из-под ног, но стоит их обуть, как дорога примет тебя и понесёт сама.
Или яхтенная стоянка на севере, к которой можно приблизиться по узкому мостику, лечь у воды, где припаркован черный полицейский катер, услышать тихий звон такелажа, посмотреть на огни и осознать, что всё-таки прилетела.
Рынок, на котором знакомые лавочки исчезали, а потом внезапно находились на тех же местах. Единственный обитатель Кармеля, никогда никуда не пропадающий, это продавец кнафе на перекрёстке с Рамбамом, остальные позволяли себе небрежение к привычной картине мира. Хоп, и нет никакой лавочки с пряностями на этом месте. Хоп, и снова на прилавке стоят ящики с имбирём, палочками корицы, розовыми лепестками, жгучим перцем и затаром, и как можно было не заметить, дважды пройдя туда-сюда?
Поль не помнила, как и когда появилась площадь Бялик, кто-то показал или сама нашла. Просто в один миг она образовалась на карте, в её сердце, в жизни, прелестная, как второй акт «Жизели», а вокруг неё уже начал отстраиваться остальной город, теперь не чужой. На неё Поль пришла и поселилась, а не в Керем а-Тейманим, где однажды захотела пожить и в самом деле теперь жила. Но именно в кувшинках возле старой мэрии завязалось первое ощущение родственности места, и потихоньку начало распространяться по улицам, как запах чубушника и франжипани, стекающий по Идельсон к морю.
Именно для этого приходила Поль на буграшовский волнорезпосмотреть на город глазами чужака, не знающего, что в этой кафешке с красной подсветкой раньше давали самый честный лонг-айленд на берегу, а теперь только лемонану. Что пальмы, похожие сейчас на обгоревшие спички, высадили недавно, и они почти прижились, но летом не вынесли жары. И что набережную скоро перестроят. Понятный город сливался в облако огней, морских запахов и женских голосов, и лишь после этого Поль возвращалась. Бесшумно шла по бетонному покрытию, перебиралась на поскрипывающую деревянную лестницу, чтобы звук её шагов тоже стал частью городского саундтрека, вместе с шелестом машин, дыханием моря, холодным ветром и чаячьими французскими криками.
Итак, Поль выбрала для жизни Тель-Авив, несмотря на первую очарованность Иерусалимом. Столица была прекрасна, но сердце её предпочло себе иной дом.
Дама из аэропорта всё-таки сумела встревожить, но не так, как ожидалосьсмутила настойчивость. Неужели Поль хрестоматийно перепутала туризм с эмиграцией? Она с глубоким отвращением относилась к кухонному фатализму, согласно которому «Израиль/Мироздание/Судьба» дают человеку именно то, чего он ждёт, надо только захотеть и прочеевряд ли кто-то выбирает быть голодным, больным и несчастным, откуда же они тогда берутся? Но первые встречи с Израилем отчасти подтверждали эту теорию: те, кто искал «тепла», получали заботливых русскоязычных тётушек с непрошеными советами, рыночных продавцов, делающих маленькие подарки, и просто много внимания от милых улыбчивых людей. Ищущие секса неизменно его находили и потом неудержимо хвастались или таинственно молчали, когда речь заходила об израильских мужчинах. Поль же хотела одиночества и свободы, и в Тель-Авиве обрела именно то, в чём нуждалась. Она могла целыми днями бродить по городу, ни с кем не заговаривая, выглядеть как угодно, разгуливая в пижаме или в красном платьеПоль двигалась сквозь толпу, как призрак среди живых, наслаждаясь впечатлениями и ощущениями. Ей даже не требовалось разговаривать, туристу для общения нужна только кредитная карточка и улыбка, и она делала вид, что не понимает по-английски больше, чем необходимо для прочтения меню.
Но вот переехала и первый же контакт в аэропорту показал, что напористых тётушек не избежать, ведь она теперь перешла в категорию тех, кому многое нужно от системыдокументы, медстраховка, языковые курсы, финансовая помощь, счёт в банке, номер телефона. Не для того она в юности сбежала на вольные хлеба из маленького городка, где существовало некое «общественное мнение» соседские кумушки, родственники, коллеги, под которых нужно подстраиваться. И теперь она отчаянно надеялась, что здесь сумеет проскользнуть мимо сетей социума и остаться свободной и невидимой.
Время показало, что у неё получилось, никто не стоял между нею и городом, она умудрялась фотографировать самые людные улицы так, что в кадр не попадало ни одного человека. Шла в толпе и смотрела поверх голов, видела дома и деревья, знала, как меняется освещение любимых стен в разное время дня и года. Помнила имена соседских собак, но не помнила их хозяев.
Как и положено, её выбор принёс свои последствия. Для неё не было и не могло быть здесь работы, потому что она не хотела ни с кем разговаривать, а значит, не могла выучить язык. Всё, почерпнутое на пятимесячных курсах, без практики благополучно вылетело из головы, и она привыкла любить город без голоса. Звукида, остались, но речь города состоит из уличных разговоров, которые звенят в течение дня рядом с каждым из нас, донося отдельные словечки, настроения, мимолётные сценки. Она же не понимала ничего из того, что слышала, и существовала среди гудения машин и кондиционеров, птичьих криков, музыки, песен, завывания ветра, шума моря, смеха и, да, болтовни, которая для неё приравнивалась к щебету.
Израильтяненастоящие живые люди, которых Поль наблюдала в Тель-Авиве, совершенно не соответствовали распространённым представлениям о евреях, штампам, принятым во всём мире. В России первой ассоциацией были ушлые выжиги с карикатур о сионистской угрозеносы, лысины, животы, пейсы. А если худые, то хлипкие «еврейчики» на кабинетных должностях, пусть даже учителя и врачиесли не при деньгах, то при связях. Громогласные тётки, не выпускающие из толстых рук, унизанных золотом, своих слабохарактерных сыновей. Простецкие тёти Сони и Розочки из анекдотов, говорящие на чудовищном одесском суржике. Для более интеллигентной публики существовал вуди-алленновский персонаж: тощий немолодой невротик, рефлексирующий, имеющий маленькие извращения и авторитарную мамашу. «Евреи умные», говорили о них, имея в виду несколько презираемый ум приспособленца или книжного червя.
Когда Поль впервые приехала в Израиль, она, конечно, не ожидала увидеть улицы, полные вуди алленов и тёть Сонь, но, чтобы не встретить их совсем?! Нет, если поехать в правильные места, можно отыскать кого угодно, но тот Тель-Авив, который она выбрала для себя, совсем другой. Интеллигентная, немного снобская публика на севере, хипстеры на юге, творческая тусовка в центре. «Аристократия» Неве Цедека, района, любимого туристамитам, конечно, можно не владеть ивритом, но, если при этом не знаешь парочки европейских языков, бровь местного жителя снисходительно приподнимается. В Керем а-Тейманиме, квартальчике возле рынка, неуловимо напоминающем о Барселоне, живут выходцы из Йемена, ближневосточные евреи, совсем непохожие на ашкеназов. А ещё есть эфиопские и марокканские евреи, принесшие с собой собственные традиции. Религиозные и светские, геи и натуралы, темнокожие и белые, бесконечно образованные и едва осилившие школу, сабры, рождённые в Израиле, и репатриантывсё это евреи, которых невозможно причесать одной гребёнкой и найти среди них эталонных, правильных. Конечно, в Израиле есть и более однородные города, но Поль привязалась к Тель-Авиву именно потому, что там любая инакость незаметна на общем пёстром фоне. Она не искала своих, таких всё равно не существовало, и не потому, что Поль какая-то уникальная женщина. Просто она давным-давно выбрала не иметь своих, не соединяться со средой, где бы ни жила, скользить, не погружаясь, и быть незаметной, как серый городской кот. Не то, чтобы ей не хотелось тепла и близости, но опыт показал, что она этого не умеет. В ней то ли однажды что-то поломалось, то ли, наоборот, отросло нечто, отделившее её от мира прозрачным экраном. И что в Москве, что в Тель-Авиве, Майями или Флоренции, Рязани или Будапештевезде она чувствовала себя посторонней на уровне органики. Но в Тель-Авиве ей больше нравилось.