«Ну да, подумал Игаль, а слуга-филиппинец не иначе как призрак коммунизма. Тренируется, перед тем как начать бродить по Азии Но что это я к нему прицепился? Пусть себе наслаждается, мне-то какое дело?»
Мы начали говорить о вашем покойном отце, напомнил он. Ноам Сэла А его первое имя?
Ах да, кивнул хозяин. Ноам Сэла возник только после того, как папа переехал сюда. Тогда многие меняли галутные имена и фамилии на ивритский лад.
Тогдаэто в каком году?
Если не ошибаюсь, отец прибыл сюда в тридцать седьмом из Франции.
Из Франции? радостно подхватил Игаль. Это замечательно. Замечательно потому, что опровергает другую версию. Кое-кто утверждает, что в те годы он воевал в Испании.
Давид Сэла отрицательно покачал головой.
Нет-нет, вы меня не так поняли. Отец, несомненно, воевал в Испании в составе интернациональных бригадя уж не знаю, в танке или в пехоте. Он был там одним из многих советских добровольцев. Но потом его оклеветали и вынудили уехать во Францию, чтобы избежать ареста и отправки в Сибирь. Вы, наверно, слышали о том непростом времениего еще ошибочно называют периодом сталинского террора, хотя виноват был не товарищ Сталин, а тогдашний начальник КГБ Никола Ю́зов.
Николай Ежов, поправил Игаль. И не КГБ, а НКВД. А впрочем, неважно, продолжайте.
Сэла вскинул на него рассеянный взгляд. Видно было, что излагаемая им история представляла собой одну из фундаментальных основ семейного нарратива.
Да, неважно. Отец добрался до Парижаон думал там переждать террор этого чертова Юзова, а уже потом вернуться в Москву. В те годы в Париже жили тысячи русских эмигрантов, и папа надеялся скрыться под чужим именем.
Понятно протянул Игаль. Там-то он и присвоил себе личность моего деда Наума Григорьевича Островского. Но почему именно его? Погодите, погодите Наверно, они встречались в Испании, возможно, даже сражались бок о бок! Что ж, теперь картина проясняется
Он осекся, наткнувшись на изумленный взгляд хозяина.
Мой отец присвоил личность вашего деда? повторил Давид с выражением крайнего возмущения. Что за чушь! Он не присваивал ничьей личностипросто не успел. В Париже папа встретил своего брата Яакова. Мой покойный дядя Яаков Сэлазамечательная личность, поразительный человек, один из героев Второй алии. Он был старше отца на четыре года. Входил в руководство ячейки Поалей Цион в их родном городе, по-моему, он назывался Бабруски
Бобруйск
Неважно, отмахнулся Сэла. Важно, что дядя сбежал оттуда в Эрец Исраэль. Он-то успел, а папа нет. Когда началась Первая мировая, папе не было и семнадцати. Подростокчто он мог сделать? Он мечтал поехать вслед за братом, но война отрезала все пути. И вот, представьте, они случайно сталкиваются на парижской улице! Спустя двадцать пять лет! И немедленно узнают друг друга! Как вам такое нравится?!
Даже не знаю, что и сказать
Вот именно! восторженно подхватил хозяин. Они тоже сначала не знали, что и сказать. Но потом открыли рты и уже говорили без передышки. Дядя приехал тогда в Париж по заданию вместе с Элиягу Голомбом, одним из прославленных командиров Хаганы. Вы наверняка о нем слышали. Дядя и сам был не последним винтиком в Хаганепотайным винтиком, если вы понимаете, что я имею в виду. И вот, увидев моего будущего отца и услышав его рассказ, дядя Яаков поступает так, как и должен поступить в таком случае любящий старший брат: берет папу под локоток и перевозит его прямиком сюда, в Тель-Авив! Вот как все было!
Давид Сэла победно воззрился на гостя. Доктор Островски отпил глоток лимонада и осторожно поставил стакан обратно на стол.
Что ж, это очень интересная история, господин Сэла, проговорил он. Но вы так и не упомянули настоящего имени вашего отца. Как он звался при рождении в Бобруйске или в Бабруски, что, видимо, одно и то же
Разве я не сказал? удивился Давид. Его звали Нохум. Нохум Островски, ваш однофамилец, сын меламеда Гершеля и его жены Дворы.
За столом воцарилось молчание. Затем доктор Островски открыл портфель и извлек из него старый кожаный складень.
Вот, сказал он, расправляя на столе пожелтевший бумажный листок. Это свидетельство о рождении моего деда Наума Григорьевича, он же Нохум Гершелевич Островский. Не уверен, что вы читаете по-русски, но здесь написано, что он родился 1 мая 1897 года в городе Бобруйске Минской губернии и был четвертым сыном меламеда Гершеля и его жены Двойры.
Первого мая, эхом откликнулся Давид. Мой папа тоже родился в этот день. Международный праздник трудящихся и семейный праздник моего отца. Мы всегда отмечали их вместе.
Игаль беспомощно пожал плечами.
Давид, вы поняли, что я сказал? Если верить документам, ваш папа и мой дедодно лицо. Что в принципе невозможно, поскольку один прожил здесь тридцать три года и здесь же умер, а второй в то же самое время безвыездно находился в России и умер там на четыре года позже. Один из двух этих людейсамозванец, и я даже знаю кто.
Сэла взглянул на него и расхохотался.
Вы намекаете, что это мой отец? Помилуйте, господин Островски, но это несерьезно.
Почему же? Вы и сами сказали, что он прибыл в Париж с целью присвоить себе чужое имя. Все сходится.
Ничего не сходится! оборвал его хозяин. Вы забываете важную деталь: его опознал родной брат! Родной! Брат!
После того, как они не виделись четверть века
Давид Сэла вскочил с кресла.
Довольно! сердито воскликнул он. Это уже переходит все мыслимые границы. Вы заявились в мой дом, обозвали его замком, а теперь еще предъявляете нелепейшие обвинения. Довольно. Наша беседа закончена.
Доктор Островски поднял руки примиряющим жестом.
Не сердитесь, господин Сэла. Мне всего лишь хочется установить истину. Дед сыграл слишком важную роль в моей жизни, чтобы я оставил эту загадку без внимания. Думаю, что и вас должно
Довольно! еще громче повторил хозяин. Уходите!
Ухожу, ухожу вставая, проговорил Игаль. Лишь одна последняя просьба или, если хотите, предложение: давайте сравним их фотографии. Неужели вам не интересно? У меня есть снимок второй половины пятидесятых
Вон! завопил Давид Сэла, топая ногами. Во-о-н!
Верный призрак азиатского коммунизма уже маячил в проеме балконной двери. Доктор Островски подобрал портфель, откланялся и пошел к выходу. Возле калитки его окликнули. Игаль обернулся. Давид Сэла тоже обогнул дом и догонял гостя по главной дорожке, вымощенной дорогим красно-белым песчаником. Вид у него был взъерошенный и гневныйтеперь он и в самом деле напоминал старого аристократа, изгоняющего непрошеного гостя из наследных владений.
Оставьте свои подлые фантазии! выкрикнул он. Мой отецгерой! Как вы смеете оскорблять его память?! Он трижды герой!.. Сэла остановился посреди дорожки и стал разгибать пальцы, дабы не сбиться со счета отцовского героизма. Герой вашей русской революции! Герой нашей Войны за независимость! И, конечно, герой Гражданской войны в Испании! Если у вас есть сомнения, езжайте туда и проверьте! Да-да, проверьте! Испанские товарищи звали его «камрад Нуньес»! «Камрад Нуньес»!
3
Камрад Нуньес Сначала Игаль был неприятно поражен тем, что самозванец похитил еще и испанское прозвище деда Наума, но, поразмыслив, осознал, что это ничего не меняет. Если они действительно провели вместе какое-то время в составе интербригады, то Ноам Сэла имел достаточно возможностей влезть в доверие к своему соседу по танку или по окопу. У боевого братства свои законы; перед лицом повседневной смерти люди выкладывают товарищам всю свою подноготную.
Зато общий результат визита в родовой кибуцный замок скорее обрадовал, чем огорчил доктора Островски. Поначалу, что скрывать, он испытывал некоторые опасения: а вдруг в беседе с Давидом Сэла откроется что-то неприятное, неизвестное прежде? Но агрессия, с которой сын самозванца воспринял расспросы Игаля, ярче яркого свидетельствовала о категорическом нежелании сотрудничать в деле установления истины. Похоже, рыльце там действительно в пушкуведь правды боится лишь тот, кому есть что прятать или есть от чего прятаться. Особенно подозрительным выглядел отказ сравнить фотографиинаверняка внешность и физиономия Ноама Сэлы имела мало общего с истинным обликом Наума Островского.