Пробужденная настойчивым Федей уже в полдень (он садился мне на голову), я начала действовать: перерыла все сумки, вытрясла все карманы. Ничего. У меня муж, двое детей и моя мама, которая, конечно, приедет к нам на Новый год, чем я буду их кормить?
Оставались три варианта: попросить в долг у обеспеченных друзей, занять у соседок по подъезду или снять со сберкнижки последние пятьдесят копеек (хлеб тогда стоил, белый батон, двадцать пять копеек, серый батондевятнадцать копеек, молокодвадцать три копейки бутылка).
Я долго собиралась, стирала, убирала, сварила последние три картошки и к вечеру решилась: позвонила проверенному другу Юре. Надо сказать, что до той поры я не занимала ни у кого, считала, что лучше поголодать, чем просить.
Но тут ситуация вопиющая, на носу Новый год, маме и детям полагаются подарки! И мама ведь обязательно купит что-нибудь со своей копеечной пенсии! И Кирюшу нельзя оставлять без кулька конфет и книжки. И мужу Боре тоже полагалось купить хотя бы носкиах-ах. И маленькому Феде нужно устроить елку! А под елкой полагаются подарочки! Даже елки у нас не было на этот раз. Кошмар!
Проверенный друг Юра растерялся, когда я ему позвонила и попросила взаймы пятьдесят рублей.
Сумма огромная, конечно.
Зарплата моего мужа Бори, сторожа при гараже, составляла пятьдесят семь рублей. Так работали многие интеллигенты, которые не желали служить в государственных учреждениях (или состояли под контролем КГБ). Они устраивались ночными сторожами, дежурными в котельных, ночными дежурными в общежитиях. Только чтобы не работать на эту власть.
Друг Юра как-то жалко ответил, что он деньгами в семье не распоряжается, надо спросить у жены. Хорошо, ответила ему я.
Затем я позвонила своей богатой приятельнице, сценаристке. Тут уж я откровенно сказала, что в доме нет хлеба. Сценаристка тоже ответила вполне откровенно, что только что приехала домой издалека, поставила машину в гараж, а гараж далеко, так что устала и больше из дома не выйдет сегодня.
Ну нет у человека сил. Понятно. Бывает.
Кроме того, возьмешь деньги в кассеи придется еще сидеть и ждать, когда за ними приедут.
Ходить по соседям было стыдно: они сами у меня постоянно занимали по рублю, даже по пятьдесят копеек. Нищий был у нас подъезд, рабочая кость, заводские. Перед праздниками денег ни у кого нет. Зарплаты-то в начале января.
Дальше оставалось последнееидти в сберкассу и ликвидировать сберкнижку. Там пятьдесят копеек, тот минимум, при котором можно не закрывать счет, меньше нельзя. А как раз на данную книжку мне иногда приходили гонорары, и именно этот счет знали в бухгалтериях. Закрыть сберкнижку, и всему конец. Я же все время работала: то переводила, то удавалось сказку пристроить. Копейки платили, но если в печатных органах будут публиковать и в Бюро пропаганды дадут выступление хоть раз в месяц, то жить можно.
У меня были сторонники и друзья в журналах: Инна Петровна Борисова, моя литературная крестная, редактор в Новом мире, затем Боря Ряховский, завотделом прозы журнала Сельская молодежь, еще Инна Андреевна Сергеева, тоже завотделом в Дружбе народов, кроме того, Андрюша Мальгин в газете Неделя. Рассказы, правда, напечатать почти не удавалосьнад Борей Ряховским дружно смеялась вся редколлегия журнала, когда он произносил мою фамилию. Их главный редактор меня на дух не выносил, так же как все главные редакторы всех журналов и издательств. Дурная слава очернительницы советской действительности Да и советские критики, не буду называть их фамилии, держали глухую оборону, стараясь не допустить такого вредного автора к печатному станку (некоторые служат этому делу до сих пор, хотя безрезультатно).
Я сидела у телефона, глупо улыбаясь после своих бесплодных разговоров. Приходилось все-таки ползти в сберкассу. Надо было покормить детей. И я пошла за своими последними копейками в морозной тьме. Там, в кривом закутке, в духоте, стояла обычная очередь, терпеливая очередь бедняков. Сюжет для еще одних вангоговских Едоков картофеля. А за стеклом виднелись замордованные бабы, их склоненные головы, их руки, безостановочно строчащие, перебирающие в ящиках.
Подошла наконец и моя решающая минута.
Я протянула вниз свою сберкнижку. Что будем делать? Куда теперь придут будущие деньги, когда меня все-таки станут печатать? Счет закрытьэто конец. Придется сообщать повсюду, что моей сберкнижки больше не существует. А что эти пятьдесят копеек, ну батон, ну бутылка молока. Перебиться на сегодня.
Хорошо, ладно, завтра Юрина жена даст взаймы, еще кто-нибудь даст.
За стеклом приняли мое последнее достояние, сберкнижку, достали карточку из ящика, взглянули, что-то начирикали на бумажке и задали мне идиотский вопрос:
Сколько брать будете?
Я даже издала некоторый смешок. Дескать, все пятьдесят копеек возьмете или тридцать оставите?
А что, можно не все? спросила я во внезапной надежде. Счет не ликвидироватьэто важно!
Да, ответили мне.
Тут я, посчитавши в уме, сказала:
Ну тогда сорок четыре копейки можно взять?
(Куплю серый батон за девятнадцать и молоко за двадцать три.)
На меня посмотрели ошарашенно:
Сорок четыре копейки?
Ну, если можно, поторопилась я.
Тетка вдруг опомнилась и с некоторой усмешкой произнесла:
А вы посмотрите, сколько у вас!
И протянула мне мою сберкнижку.
Я посмотрела. Я чуть не упала.
Там стояла новая запись: триста двадцать рублей пятьдесят копеек.
Цифры начали скакать у меня в голове. Я временно потеряла сообразительность. Я лихорадочно соображала, сколько денег понадобится. Не получалось.
Ну что?
Я бухнула:
Ну что, сто семьдесят рублей я возьму.
Очередь за мной явственно переступила с ноги на ногу. Всколыхнулась. Сто семьдесятэто были большие деньги.
Я полетела в морозной тьме в булочную, отстояла там очередь, купила два батона, потом помчалась в молочный, отстояла там еще очередь, купила бутылку молока и бутылку кефира, взяла бы и сметану, но не было с собой баночки, даже сумки я не прихватила из дому. Не надеялась. Все пришлось тащить в руках. Два свежих хрустящих белых батона и две бутылки.
По пути домой я не выдержала и откусила у одного батона хрустящую попку.
Ворвалась в квартиру, на кухню, показала Боре деньги и сберкнижку. Мы начали дико хохотать. Федя притопал, мы с ним даже поплясали. Кирюша выглянул, ничего не понимая, с чего такое веселье. Обрадовался. Короче, наш папа был послан за елкой. Назавтра ведь он пойдет в гараж на сутки, а тридцать первого елок может уже и не быть.
Утром я оставила Федю на Кирюшу и хорошо постояла в очередях в бакалее, в магазине Диета и сразу в двух очередях в овощном. И наведалась в книжный и в нашу галантерею. И на
Новый год пришла моя мама с кексом Столичный и с подарочками всем, с открытками в стихах, и у нас было тушеное мясо с черносливом в скороварке, роскошный оливье, жареная картошка и мой фирменный салат Вырви глаз (из лука, майонеза и трески горячего копчения). И даже имелась бутылка шампанского, она сверкала на столе своей серебряной головой!
Но самое главное, что у нас была елка, не слишком пушистая и даже костлявая, последние отходы, измеряемые на елочном базаре в погонных метрах как деловая древесина. Она красовалась на рояле, вся увитая гирляндами и серебряным дождиком, со звездой на вершине, со стеклянными бусами, с ватным Дедом Морозом и с картонными игрушками из моего детства, которые еще сохранились, все эти рыбки, звездочки и хлопушки.
Кстати, Юрка мне позвонил на следующий день: Все! Приезжай за деньгами.
А я ответила:
Юра, ты будешь смеяться, но я получила большой гонорар. Наверное, за пьесу.
И мы долго хохотали.
В Новый год Кирюша играл нам на рояле, а Федя, как всегда, забрался к нему на колени и тоже барабанил по клавишам, и мы пели Маленькой елочке холодно зимой.
Чистый Диккенс, рождественская сказка Сверчок на печи
Конец года, счастливый праздник бедняков.
Служба попутчикаЕвгений Водолазкин
Есть в Германии междугородная служба попутчика.
Она находит человека, готового взять тебя в свою машину в нужном тебе направлении. Ты платишь ей за это небольшие деньги. Тому, кто тебя везет, ты тоже платишь небольшие деньгии то не всегда. По совокупности это получается вдвое дешевле поезда. Очень удобная служба.