Овчинникова Евгения - Сквозь огонь стр 5.

Люблю второстепенных персонажей, к ним требований меньше; может, поэтому они получаются живее главных героев. Так вот.

Девочки выходят из автобуса и, держась за руки, идут домой, сопротивляясь ветру. Худенькие, лет по двенадцать, одетые плохо и бедно. Темнеет. Электричество в их деревню еще не провели, и не видно огней, на которые, как на степной маяк, можно было бы идти. Нет и проводов вдоль дороги. Поэтому они очень быстро сбиваются с пути, бредут по степи. Одна начинает плакать: она замерзла и устала. Наступает темнота. Они, конечно, понимают, что заблудились, поэтому, наткнувшись на стог сена, решают зарыться в него и переночевать, а утром идти домой.

 Уважаемые пассажиры. Мы приступили к снижению и примерно через сорок минут приземлимся в аэропорту Хабаровска. Сейчас в Хабаровске двенадцать ночи. Температура двадцать градусов выше нуля,  раздался голос капитана. Он повторил то же самое на английском и включил табло «Пристегните ремни». Я пристегнулась и продолжила.

Утром вся деревня собирается на поиски. Уже известно, что девочек высадили на дороге, и все понимают, что произошло, но родители надеются, что дети дошли до другой деревни и заночевали там.

Их находит парень, симпатичныйскорее всего, первый красавец на селе. Он живет по соседству с одной из девочек и знает ее родителей и братьев. Он идет между скошенными стогами к заброшенному дому (или коровнику, любая заброшка сойдет), думает, что девочки там. Снегу навалило выше колена, и он с трудом поднимает ноги. Вдруг у одного из стогов он видит что-то ярко-красное. Он дрожащими руками смахивает снегэто вязаная шапка. Раскапывает страшную находку. Девочки сидят у стога с открытыми глазами, взявшись за руки.

 Еще покойника высматривают,  шепчутся собравшиеся деревенские бабы.

Ночью в окно парня, нашедшего девочек, раздается стук. Он выглядываеттам девочки. Машут ему: иди к нам.

Нас хорошенько тряхнуло в облаках, потом, как на ладони, показался горящий огнями город: по освещенным желтыми фонарями дорогам двигались игрушечные машинки, в воздухе мигал маячком на хвосте патрульный вертолет.

Я вышла из зала прилета, выискивая глазами отца в нетерпеливой толпе встречающих. Справа позвали:

 Доча!

Я повернулась и увидела его. Отец вскинул руки и заулыбался. Мы обнялись. Он был рад моему приезду, не скрывал этого и без остановки говорил радостно и бессвязно. Я шла за ним к машине, с одобрением замечая, что он изменился. Конечно, постарел, но белые волосы подстрижены, вместо золотых зубовметаллокерамика или вставная челюсть, не видно в темноте. Наколки на шее и руках скрыты под ветровкой с высоким воротом. Старенькую «Ниву» сменила безликая белая «японка».

 Не новая, новую не потянул бы,  ответил он на мой вопрос.

Мы тронулись по пустынным улицамХабаровск всегда рано ложился спать. Ехать на север четыре часа. Будем на месте почти к утру. Отец зевал, ничего не спрашивал, но говорил, говорил, говорил.

 Правил назаводили. Раньше хорошосам взял, сам пошел, мля. Теперь разрешение на утку бери, на зайца бери! Чушку только на подкормках или с вышки. А на сохатоготак вообще с егерем, мля. В путину,  распаляясь, он поворачивался ко мне, и машину опасно тянуло то вправо к отбойнику, то влево на встречную полосу,  в путину вообще ничего нельзя! Удочками, говорит, ловите! Удочками, мля!

 Ну, хоть не руками,  пошутила я, но отец не услышал.

 Донки нельзя, подвески нельзя, в заездках глаголь не ставь. Сетку можно одну на человека. А егерей развели!

Я поправила руль: мы почти выехали на встречку. Хорошо, что машин на трассе почти нет.

 Понавыпускали из училища, из универа. Больше, чем охотников, я говорю. И ходят, и ходят по лесукуда ни плюнь, в охотоведа сраного попадешь. Два штрафа в этом году уже влепили!  Он потряс в воздухе указательным пальцем.

 А туристов еще водишь?

 Да какое там. Разрешение на разрешении. То нельзя, это нельзя, подготовку туриста сделай, ответственность за него неси, зад ему вытери. Я лучше по уткам да по зайцам. Сама-то как?  спросил он.

 Хорошо,  ответила я.

Он спрашивал о Сергее, о работе, о детях. Я отвечала «да», «нет» и «хорошо», рассказала о съемках в Новосибирске, умолчав об эпизоде с продюсером, рассказала, что старшей хорошо даются языки (отец охнул и присвистнул, он уважал тех, кто знает языки), а с младшим пока непонятно: постоянных кружков нет, еще не нашел свой. Немного рассказала о загородном доме.

 Знаю, знаю,  ответил отец.  Серега мне рассказал, когда без тебя созванивались, ну, с детьми, по видео.

Разговор притух. Отец зевал, мне спать не хотелось. Мы остановились в зоне для отдыха водителей, без заправки. На хорошо освещенном пятачке с тремя столами под круглыми крышами выбрали один. Отец присел на скамейку, поставил на стол жестяную коробку с печеньем, налил кофе в крышку от термоса. Я села напротив него.

 Ее нашли.

Отец кивнул, не поднимая на меня глаз.

 Ольга сразу позвонила.  Закрыл термос, смахнул крошки со столика.  Зачем приехала? Без тебя бы разобрались.

Я пожала плечами. Потом посмотрела в темноту окружавшего нас леса.

 Она мне снится.

До города отец молчал. На безымянном пальце правой руки я заметила обручальное кольцо, и от удивления долго смотрела на него, не отрываясь.

Мама умерла девять лет назад, а он все еще носил кольцо. Друг друга родители, пожалуй, любили. Она была тихой женщиной, постоянно озабоченной, хватает ли у нас денег, тепло ли я одеваюсь, успеет ли она приготовить ужин. До сокращения работала медсестрой, потом арендовала место на городском рынке. Я никогда не слышала, чтобы они ругались. И сама с ней никогда не ругалась, даже в подростковом возрасте. Она тихо жила и тихо умерла, а ее дочь не прилетела на похороны, потому что рожала свою дочку.

Небо с востока порозовело, и трасса, мелькающая разделительная полоса и лес по обе стороны перестали быть пугающими. Верхушки деревьев зубристой линией врезались в темно-синее небо. Потом по обе стороны дороги потянулись болотаобманчиво устойчивые зеленые кочки с торчащими там и тут тонкими стволами мертвых осин. На болоте лежали разорванные куски тумана, больше похожие на упавшие с неба на землю небольшие облака. Затемснова лес. Тайга. Лианы дикого винограда, высокая трава. Бурная речка, берега завалены непроходимым валежником.

После крутого поворота открылся город, окруженный лесистыми сопками. Он лежал в котловине с плоским дном, защищенный от ветра, кое-где в окнах горели огни. Сначала шли частные домики, за ними поднимались пятиэтажные хрущевки, в центре стояли три свечки-многоэтажки и два девятиэтажных корабля заводских малосемеек.

На въезде возвышалась бетонная стела: большие белые буквы «Гордеев» на фоне трех кроваво-красных флагов.

Глава 4

Вера сошла с ума еще весной. За зиму она похудела и превратилась из забавной толстушки в красотку. Свои роскошные пшеничные кудри выкрасила в красный, теперь ее пылающая голова была видна отовсюду. Она заливисто хохотала на переменах в толпе старшеклассников. Я пробивалась к ней, но сразу звенел звонок, она подхватывала меня под руку, и мы шли в класс. В классе Вера попросила пересадить нас с первой парты на последнюю. На «камчатке» вела себя тихо, но ничего не писала в тетради, рассеянно смотрела в окно или разглядывала портреты классиков на стенах. Когда я переспрашивала у нее, что сказал учитель,  ласково улыбалась и гладила мою руку, ничего не отвечая. От ее прикосновений у меня сначала останавливалось, а потом часто ухало сердце. Я утыкалась в тетрадь, закрывала лицо волосами и еще несколько минут не слышала ничего, кроме своего сердца. Пережидала, занеся ручку над листом.

Весной Вере стала велика старая одежда. У ее матери не было денег, чтобы купить что-нибудь новое по размеру. Но Вера не унывала. Она ловко подвязывала свитера так, чтобы был виден живот. Застегивала потуже ремни на юбках и джинсах. Смеялась, подтягивая повыше колготки. Раньше мы были парой «толстушка и простушка», теперь«красотка и ее невзрачная тень». Вера по-прежнему много и часто смеялась, но иногда ее лицо и глаза становились испуганными, растерянными, подбородок дрожал. Но скоро она снова улыбалась. Никто этого не замечал, кроме меня,  так мне казалось.