Лохматый и толстый, с каким-то пушком на лице вместо нашей небритой щетины, он, казалось, утратил всю свою скептическую насмешливость и смотрел по-мальчишески возбужденно и радостно.
- Откуда вы? - спросил я.
Я так устал и измучился, что не в силах был даже улыбнуться.
Толька заверещал:
- Да мы близко. Ну, километра полтора-два от силы. Там и палатка у нас стоит...
- Погодите, Дьячук, - перебил Зернов, - об этом успеется. Как вы себя чувствуете, Анохин? Как выбрались? Давно?
- Сразу столько вопросов, - сказал я. Язык поворачивался у меня с трудом, как у пьяного. - Давайте уж по порядку. С конца. Давно ли выбрался? Не знаю. Как? Тоже не знаю. Как себя чувствую? Да, в общем, нормально. Ни ушибов, ни переломов.
- А морально?
Я наконец улыбнулся, но улыбка получилась, должно быть, кривой и неискренней, потому что Зернов тотчас же снова спросил:
- Неужели вы думаете, что мы бросили вас на произвол судьбы?
- Ни минуты не думал, - сказал я, - только судьба у меня с причудами.
- Вижу. - Зернов оглядел нашу злосчастную "Харьковчанку". - А крепкая оказалась штучка. Только помяло чуть-чуть. Кто же все-таки вас вытащил?
Я пожал плечами.
- Вулканов здесь нет. Никаким давлением снизу вас выбросить не могло. Значит, кто-то вмешался.
- Ничего не знаю, - сказал я. - Очнулся я уже здесь на плато.
- Борис Аркадьевич! - вдруг закричал Толька. - А машина-то одна. Значит, другая просто ушла. Я же говорил: снегоход или трактор. Зацепили стальными канатами и ать, два - дубинушка, ухнем!
- Вытащили и ушли, - усомнился Зернов. - И Анохина с собой не взяли. И помощи не оказали? Странно, очень странно.
- Может, не смогли привести его в чувство? Может, решили, что он умер? А может, еще вернутся, может, у них стоянка где-нибудь поблизости. И врач...
Мне надоели эти идиотские фантазии: заведи Тольку - не остановится.
- Помолчи, провидец! - поморщился я. - Тут десять тракторов ничего бы не сделали. И канатов не было: приснились тебе канаты. А второй снегоход не ушел, а исчез.
- Значит, все-таки был второй снегоход? - спросил Зернов.
- Был.
- Что значит - исчез? Погиб?
- В известной степени. В двух словах не расскажешь. Это был двойник нашей "Харьковчанки". Не серийная копия, а двойник. Фантом. Привидение. Но привидение реальное, вещественное.
Зернов слушал внимательно и заинтересованно, не говоря ни слова. Ничто в глазах его не кричало мне: псих, сумасшедший, тебя лечить надо.
Зато Дьячук мысленно не скупился на соответствующие эпитеты, а вслух сказал:
- Ты вроде Вано. Обоим чудеса мерещатся. Прибежал, понимаешь, и кричит: "Там две машины и два Анохина!" И зубами клацает...
- Ты бы на четвереньках пополз от таких чудес, - оборвал его я. Никому ничего не мерещилось. Было две "Харьковчанки" и два Анохина.
Толька пошевелил губами и, ничего не сказав, посмотрел на Зернова, но тот почему-то отвел глаза. И вместо ответа, кивком головы указывая на дверь позади меня, спросил:
- Там все цело?
- Кажется, все, хотя специально не проверял, - ответил я.
- Тогда позавтракаем. Не возражаете? Мы с тех пор так ничего и не ели.
Я понял психологический маневр Зернова: успокоить меня, чем-то непонятно взволнованного, и создать соответствующую обстановку для разговора. За столом, где мы с аппетитом уничтожали прескверный Толькин омлет, глава экспедиции первым рассказал о том, что произошло непосредственно после катастрофы на плато.
Когда снегоход провалился в трещину, пробив предательскую корочку смерзшегося снега, и застрял сравнительно неглубоко, зажатый уступами ледяного ущелья, то, несмотря на силу удара, пострадало лишь наружное стекло иллюминатора. В кабине даже не погас свет. Без сознания лежали только я и Дьячук. Зернов и Чохели удержались на своих местах, счастливо отделавшись "парой царапин", и прежде всего попытались привести в чувство меня и Тольку.