Извини, сынок. Если ты решил драпануть от папаши, то только не на моем судне.
Он сплюнул в воду и отвернулся от мальчика.
Бен отошел от края причала, лицо его пылало от стыда. Он чувствовал себя самым последним дураком на свете. И, что еще хуже, до него дошло его новое положение: сирота без гроша в кармане, в чужой стране. И никто ему здесь не поможет. Бена охватило отчаяние.
Но он вспомнил завет отца, и решимость с еще большей силой вспыхнула в нем. Нет, не так уж он и беспомощен. А что касается корабля, то есть и другие способы пробраться на корабль, кроме как по сходням.
Глава седьмая
Из журнала Бенедикта Коула.
3 апреля 1850 года (продолжение).
Вот так вот, Эмили, я и превратился в нарушителя закона. И иного выбора, кроме как ехать зайцем, у меня не было.
Я сам себе удивлялся. Отворачиваясь и уходя от корабля, я уже точно знал, что буду делать дальше. Прямо-таки видел это перед собой, так же ясно, как ту дорогу, что привела меня в город.
Первым делом надо было изучить корабль. Капитан же про меня уже забыл. Я неспешно брел вдоль причала и разглядывал палубы. На них не было баковой надстройки или полуюта, как на старинных военных кораблях: пустая палуба от носа до кормы, не считая трех мачт с прямыми парусами и двух непонятных строений вроде хижин. Я решил, что это надстройки над трапами, ведущими в каюты. И еще посередине палубы был большой люк, под которым, как я понял, размещались трюмы.
Но более всего меня заинтересовала носовая часть палубы. Там находилась спасательная шлюпка, которая, заодно с передней надстройкой, о которой я уже писал, закрывала обзор со стороны кормы. Меня это очень устраивало.
Следующим моим шагом было раздобыть провиант. Я снял пиджак и спрятал его в конце причала. Отца мой вид шокировал, но в белой рубашке с открытым воротом (требующей хорошей стирки) я хоть отчасти походил на местного жителя. В таком виде я прокрался по задам прилавков на городском рынке и тайком набрал себе еды.
Ничего скоропортящегося я брать не стал. В основномсухари и цитрусовые. Мне подумалось, что, расходуя экономно, этого мне хватит на две недели. Капитан сказал, что намерен зайти в Нью-Йорк. Там я сумею раздобыть себе еды на следующую часть перехода, а то и обратиться к британскому консулу. Ему волей-неволей придется отправить меня домой. Еще я стащил пару фляг и с самым невозмутимым видом наполнил их водой у поилки для скота (подальше от глаз их прежнего владельца).
Третьей задачей стало возвращение на причал. Я вытащил из тайника свой пиджак и завернул в него еду. За грудой рыбачьих корзин меня нельзя было увидеть с корабля. Сев за грудой, я свесил ноги с причала. Рукава пиджака я завязал вокруг шеи, так что узел с едой болтался у меня за плечами. Улучив момент, я мигом перевалился за край причала и с громким плеском оказался в воде.
К счастью, пиджак с едой остался сухим, иначе провизия и этот журнал безнадежно погибли бы. Я торопливо подплыл под настил причалабрассом, чтобы не плюхать руками и ногами. Теперь я пожалел, что не снял ботинки: они были тяжеленные и тянули меня ко дну.
Корабль находился слева от меня. Я медленно поплыл под настилом причала по направлению к носу судна. Добравшись туда, я обогнул нос и оказался у левого борта, обращенного к морю. Якорь был уже выбран и висел прямо над моей головой; оттуда же свисал какой-то канат, уцепившись за который, я добрался до якоря. Перенеся на него всю тяжесть тела, я полез в отверстие якорного порта. При этом у меня страшно колотилось сердце, потому что казалось: один неверный шаги я полечу в воду с таким плеском, который невозможно будет не услышать.
И вот он, мой новый домтрюм для якорного каната. Ни один из якорей не использовался, поэтому можно было не опасаться, что кому-то понадобится заглянуть туда в течение всего плавания. Трюм оказался меньше, чем я думал, и был заполнен бухтами свернутого каната, уложенными на сетчатые поддоны для просушки. Даже для меня здесь было слишком низко, чтобы выпрямиться в полный рост. Часть потолка состояла из палубной решетки, но остальная, глухая, создавала в трюме необходимую темень, в которой можно было укрыться от любопытных глаз.
Долго мне здесь, конечно, не протянуть, но сейчас апрель, и до смерти мне не замерзнуть. Правда, рано или поздно мои припасы закончатся, но когда это произойдет, я выберусь и раздобуду еще. А когда мы пересечем середину Атлантики и станем ближе к дому, я объявлюсь. Волей-неволей им придется доставить меня в Англию.
План далеко несовершенный, но куда как лучше любой другой альтернативы. Капитан сказал, что корабль отчалит через час. Почти весь этот час уже истек. Прощай, Мексика, и, надеюсь, навсегда.
Немного позднее.
Не могу поверитьветер переменился!
Я это понял по шуму. Он несся по водезловещий, с присвистом. Я выглянул в клюз и увидел, как ветер срывает с гребней волн пену. А потом он ударил в судно. Не очень сильно, но корабль заскрипел, будто протестуя, и накренился к причалу.
И вот с того самого момента мы стоим и не трогаемся с места. Наверно, прошли часы, потому что солнце уже зашло. Мне известно только то, что удалось услышать от находившихся поблизости матросов. Один из них сказал, что никогда даже не слышал о таком ветренепрерывный шквал, уже несколько часов удерживающий корабль на месте. Так что мы прижаты к причалу и не сможем отчалить, пока ветер не переменится
Эй, на палубе!
Крик был едва слышным, но Бен застыл на месте, оборвав строку. «Не может быть!»,подумал он и подобрался к штирборту, чтобы прижаться лицом к клюзу. Пытаясь рассмотреть, что происходит снаружи, он внезапно ощутил, что ветер вдруг стих, и корабль уже не прижат к причалу. Клюз смотрел прямо, и того, что происходило в стороне от кормы, видно не было. Зато слышны были голоса, и возможность ошибки исключалась!
И уже не важно было, что ветер стих, потому что на корабль успел попасть сэр Дональд!..
Из журнала Бенедикта Коула.
4 апреля 1850 года.
И снова я могу повторить лишь то, что услышал от матросов.
Сэр Дональд (ладно, Камазотц в облике сэра Дональда) появился на причале с повозкой, груженной накрытыми клетками. Я сам слышал слова сэра Дональда: «Вы позволите мне подняться на борт, сэр?» Не знаю, что именно ответил капитан, но этих слов оказалось недостаточно, ибо сэр Дональд повторил их еще два раза. Наконец я услышал крик капитана: «Да, черт возьми, сэр, разрешаю вам подняться на борт!»
Моряки живут на судне, и, значит, это их дом. Поэтому, я думаю, Камазотцу и потребовалось приглашение, чтобы подняться на борт.
Я думал, что он хочет добраться до Нью-Йорка или Галифакса, но оказалось,что планы относительно маршрута поменялись. Сэр Дональд пообещал капитану пять тысяч фунтов, если корабль направится прямиком в Лондон. Это вдвое превышало сумму выгоды капитана от намеченного рейса, поэтому он, естественно, согласился.
Мы поймали прилив и наконец-то вышли в море. Я заперт на судне с Камазотцем и сотней его вампиров!
Всего в нескольких футах подо мной слышен шум моря. Когда корабль кренится, то в ближайший к воде клюз хлещут брызги, и мне приходится перебираться к другому борту. Мне хотелось бы вылезти и спрятаться в трюме, но когда начнется страшный пира я не сомневаюсь, что он начнется,я буду обнаружен. Мой единственный шанс выжитьэто оставаться здесь, где никто не станет искать. Но, продолжая скрываться, я невольно обрекаю всю команду на смерть от хищных тварей сэра Дональда. Но что я могу сделать, Эмили?
5 апреля 1850 года.
Кончаются мои первые сутки в море. Сильный попутный ветер продолжает дуть в том направлении, в котором мы идем. Моряки довольныони никогда такого не видели, но я уверен, что ветер, державший нас у причала, имеет то же самое происхождение, что и нынешний,погодой управляет сэр Дональд.
Время я отмечаю только по судовым склянкам. Ем тогда, когда ест экипаж, поэтому знаю, что ем регулярно. Отщипываю самую малость, только чтобы приглушить урчание в животе, потому что знаю: запас надо растянуть. В конце концов мне придется вылезти и пошарить на корабле, но я хочу свести эти операции к минимуму.
Моих фляжек с водой до Лондона не хватит. Но по утрам корабль покрывается росойпресной водой, а не соленой. Немножко струек стекает в якорный трюм, и я подставляю фляжки, ловя капельки. И пью лишь маленьким глотками во время еды. Жажда убийственная, но лучше умереть так, чем