Наталья Александровна Олеск - Заколдованные сказки стр 11.

Вечер перед обрядом выдался прохладным и тёмно-синим. Отец ушёл в лес, а матьза деревню, туда, где один за другим росли могильные холмы. Я не верил, что жертвы предкам спасут от Змея, но родителей они успокаивали. И Яру как будто бы тоже.

Когда я вернулся домой с крошечным букетом белых цветочков, Яра была дома. Сидела на кровати, лицо закрывали длинные волосы. Она пыталась заплести их в косу. Первый раз за долгое время.

Пряди распадались, топорщились и выскальзывали из пальцев. Измятая лента алой змейкой покоилась на коленях.

Скрипнула старая половица.

Яра резко выпрямилась. Длинные пряди рассыпались по плечам, открывая лицо. Непривычно бледное и испуганное. Я ждал, что она что-то скажет: объяснится, пошутит, начнёт ругаться в конце концов. Но бесцветные губы вдруг скривились в жалкую, робкую улыбку. Кончик носа дёрнулся. И я с удивлением понял, что она вот-вот заплачет.

На её колени скатились первые слезинки. Яра отвернулась.

Я не знал, что сказать.

Когда я сел рядом и осторожно дотронулся до плеча, она вдруг дёрнулась, точно коснулась пламени, повернуласьпокрасневшие глаза смотрели так открыто и доверчиво, что в лёгких разом закончился воздух,  а потом прильнула ко мне всем телом. Зацепилась за рубаху на груди и уткнулась носом в ключицу. И замерла.

Я чувствовал на коже горячие слёзы, прожигающие насквозь, растворяющиеся где-то внутри, причиняющие боль. Казалось, боль наша общая. Казалось, кипящая солёная вода внутри неёраскалённые жидкие угли. Потому что она была пламенной. Потому что обжигала шею отрывистым дыханием и пахла дурманящим сладким лесом.

Ладонь скользнула по её затылку, шее, к спине. Растянутая горловина рубашки приоткрыла лопатки, и на правой пальцы нащупали две крошечные, чуть выпуклые родинки. Были ли рядом ещёладонь сама скользнула под грубую ткань. Касание за касанием, линия за линией. Но родинок больше не было. Пальцы чувствовали только жар кожи, покрытой мурашками.

Яра перестала плакать. Ладони перестали сжимать край моей рубахи.

Я замер.

Яра слегка отклонилась назадя тут же убрал руки с её спиныи посмотрела на меня. Потом зелёный взгляд скользнул на щёки, нос, губы, подбородок. Она изучала моё лицо так внимательно и открыто, будто видела первый раз. И по-прежнему сидела так близко, что я мог различить прозрачные слезинки, дрожащие между её ресниц. Она провела пальцами по моей щеке, дёргано, но весело улыбнуласьнаверное, кололась жёсткая щетина. А потом потянулась вперёд.

Робкий поцелуй попал в уголок моих губ. Яра тут же отпрянула, испугавшись самой себя. Но в зелёных глазах теперь читалось что-то такое простое и смелое, что расставляло всё на свои места и давало разрешение.

Я не мог ей сопротивляться. И не хотел.

* * *

Яра не смотрит. Волосы спадают вперёд, прикрывая лицо. Цветы, вплетённые в каштановые волны чужими руками, горят яркими пятнами. От них рябит в глазах. От них хочется избавиться. Освободить бледную кожу от царапинок, подаренных обидчивым сереборником. Освободить талию от пояса лишних юбок, скрывающих непривлекательную тонкость. Освободить Яру от сочувствующих и жадных взглядов, от княжеского приговора, от смерти, которая её уже забрала.

Во мне пылают солнца. Они пульсируют и мешают дышать, когда я поднимаю руку с белыми звёздочками, похожими на цветы земляники.

И шипят, когда ладонь, намеренно задевшую шею, обдаёт холодной водой.

Яра белая.

Яра холодная.

Яра неживая.

* * *

Поцелуй тянулся долго, терпко, но его становилось мало. Хотелось ещё. Чаще вздрагивать от её неожиданно смелых прикосновений к спине и бёдрам. Слизывать соль кожи, проводить линии от щеки до ключицыи слушать, как дыхание Яры становится тяжёлым, шумным, лесным; как обрывается в горле стонкороткий, звонкий, за стиснутыми зубами; как руки то отталкивают, то сильнее притягивают к себе. Так близко, что каждый изгиб её тела горит на мне.

Смелея, опускаться ниже. Ждать, пока от лёгких прикосновений к спинесверху, от шеи, вниз, впитывая пальцами каждую родинку и прочерчивая каждый изгиб, а потом обратно, мучительно медленно и осторожноона выгнется навстречу, и щекотать ямку между ключиц кончиком языка.

Злиться, натыкаясь на край рубашки, чуть сползшей вниз и едва, почти невинно приоткрывающей грудь. Слишком невинно. Слишком мало.

Желать большего.

Останавливаться на зыбкой границе края рубашки. Стоит слегка потянуть его вниз

Замирать, чтобы вдохнуть глубоко и не дать сорваться.

А потом снова ловить губы губами.

Снова лишать и лишаться воздуха.

* * *

Яра не поднимает взгляд, пока я пытаюсь зацепить тонкие ломкие стебли за её пряди.

Падает первый цветок. Я порвал стебелёк на две части.

Солнца во мне разгораются до болезненного жжения. Я не могу вдохнуть: грудь скована железом. Каменные пальцы не слушаются. Мысль о том, что я опоздаю, пробивает голову кузнецким молотом. Мне больно. Мне страшно. Я тороплюсь. Я должен успеть.

Падает второй цветок. Смятые белые лепестки летят в траву, тут же теряются и тают.

Яра накрывает своей ладонью мою, нарушая очередной запрет. И я наконец дышу. Холодная майская ночь расправляется внутри меня, заполняет студёной водой. Боль не проходит. Она меняет форму, выпускает шипы, впивается изнутри. Застывает.

Пальцы Яры исчезают с запястья, оставив четыре полосы невесомой нежности. Ледяные шипы внутри меня не растворяются в ней. Они остаются неподвижными, продолжают причинять боль, когда я негнущимися пальцами вплетаю в волосы звёздочки. Близко к шее, чтобы о них знала только она, только Яра. Получается.

Прежде чем она уходит, я успеваю заметить лёгкую улыбку на бледных губах.

* * *

Стоило мне отпрянуть, Яра тут же отвернулась. Меня всё ещё тянуло к её краснеющей пятнами шее. Руки кололо от желания повернуть её лицо к себе, сдёрнуть наконец проклятую рубаху и Я зажмурился и сжал кулаки. Нарушать очередной запрет было нельзя. Иначе накажут. Иначе ей будет плохо. Иначе Змей не примет её, укусит, отравит, утопит.

Иначе ей будет плохо.

Я повторял это вновь и вновь, пока воображение дорисовывало то, что скрывала рубаха, стоило слегка потянуть вниз.

Яра позвала по имени. В тихом голосе звенело недавнее напряжение. Поэтому просьба прозвучала неуместно и странно:

 Будь последним.

Значение её слов я понял после того, как согласился. Она благодарно улыбнулась, наклонилась ко мне, овеяла земляничным ароматом.

 Посмотри, как я умру Будь тем, кто отпустит меня умирать.

* * *

Край белого сарафана скользнул за пределы моего зрения. Перед глазами осталиась тёмная трава и несколько раздавленных звёздочек, похожих на цветы земляники.

С реки веет холодом. Я чувствую собственными ногами, как её ступни погружаются в илистый песок. Песок обволакивает, затекает между пальцев, щекочет пятки.

Всплеск.

Звук движущегося дна.

 Змей ползёт

 Заберёт. Точно заберёт.

 Ещё бы не забрал. Хоть и дикая, а красивая девка какая.

 Да, вон дуга из воды мелькнула. Приполз.

Когда я поднимаю голову, мир растекается пятнами. Реки не видно. Видно чужие спины. Из них звучат, гудят, шипят голосаторжество, трепет, предвкушение. Какая радость: Змей заберёт очередную девицу!

Красивая же! Судьба у неё такая.

Ей сами боги послали белые одеяния и каштановую косу. Сами боги отдали нечисти. Сами боги отправили на землю, чтобы вас спасти, не иначе.

Всплеск.

Пахнет илом и затхлой водой.

Я просачиваюсь сквозь разноцветные пятна.

«Будь последним.»

Я первый.

Стою перед толпой и смотрю на тебя в белых одеждах, по пояс в ледяной весенней реке. Смотрю на твои цветущие волосы, на опавший сереборник, плывущий перед тобой вялыми полуживыми розочками.

Я смотрю на тебя.

Я вдыхаю запах леса, земляники и твоей кожи.

Я стараюсь запомнить твою улыбку.

Я ловлю твой взгляд, тёплый и нежный. Радостный взгляд ребёнка, который встретил на лесной поляне другого ребёнка.

Наконец-то ты посмотрела на меня, Яра.

Я шагаю вперёд, в ледяной ил.

И ты исчезаешь.

Ты исчезаешь.

Холодная вода смыкается над твоей головой. Заливается в нос, наполняет лёгкие и всю тебя изнутри. Солнца, которые ты зажигала во мне, остывают.