Кажется, вот его, говорит и пальцем на паркет указывает.
Шейди! Тетя Ина вырывает меня из пучины воспоминаний. Не надо так, родная. Это вредно Она уносит грязную посуду в раковину и включает воду.
Как ты думаешь, папина скрипка правда в озере? Я стараюсь не выдать голосом тоски, которая острым кинжалом вонзается в грудь.
А где же еще? Она не отрывает взгляда от мыльной пены на поверхности своего крошечного «озерца».
Я не отвечаю. Передо мной плывут живые картины: вот папин грузовичок, накренившись, слетает с пыльной дороги, вот тонут среди прочего смычок и гриф, струны. Все это случилось четыре года назад, меня там не было, но я так часто воображала себе все детали, что словно и была. Машина на полном ходу врезалась в озеро, взломала его гладь, подняла фонтан брызг, разом распространила затхлый запах водорослей по округе, папу с размаху бросило на ветровое стекло, кровь окрасила красным еще недавно спокойные воды Он вез Джесса домой из гостей, и на дорогу выскочил олень. Папа погиб на месте, скрипка исчезла, мой брат чудом выбрался на берег живым.
Тетя Ина закручивает кран и, уперев руки в борта раковины, глядит мне прямо в глаза. На лице ее и боль, и злость, и даже какая-то нежность в общем, знакомая комбинация: она проявляется всякий раз, когда речь заходит о скрипке.
Эта штука либо на дне, либо рассыпалась на части, и их унесло течением. Во всяком случае, ее больше нет. Как и твоего папы.
А что, если есть? Что, если она уцелела? Эта мысль мое давнее искушение вновь всплывает в сознании. Что, если ее можно найти и играть на ней? Что, если мне удастся вызвать папин призрак и расспросить его? На этом инструменте я бы заиграла так чтобы стоило слушать. Я стала бы такой, какой хотел меня видеть и он, и я сама!
Если б только вернуть папину скрипку, с ней ко мне вернулась бы и часть его самого, замечаю я вслух, а об остальном помалкиваю.
Но проницательная тетя, естественно, сразу обо всем догадывается.
Может, и так, но только мертвые всегда остаются мертвыми, и их покой нерушим, мягко напоминает она. Да, их призраки обитают с нами рядом, но не более того. Увязая в своем горе, ты только притягиваешь зло, вот что я тебе скажу. Надо больше думать о грядущем, о хорошем, а не только о потерях.
Наверное, ты права. Я кладу подбородок на сцепленные пальцы и впериваю взор в рассохшийся и выцветший кухонный линолеум.
Вероятно, да этим я и занималась последние несколько недель в роще, со скрипкой. Вероятно, потому Черный Человек и вернулся. Но если, как говорит тетя Ина, «увязаю в горе» я, то и она ничем не лучше торчит здесь, как сыч, одна, этакая «последняя из рода», в компании одних только духов.
Еще через несколько напряженных, неловких минут собираюсь домой дескать, не обижайся, тетя, в школе много задали. Но уже дойдя до машины, оборачиваюсь на окна верхнего этажа. Не знаю, что я думаю там увидеть, за грязными стеклами пусто, по ним только осы снуют. Ну и над домом сзади, как всегда, нависает стена соснового леса мрачного, непроницаемого, он словно застыл в вечном ожидании.
Еще через несколько напряженных, неловких минут собираюсь домой дескать, не обижайся, тетя, в школе много задали. Но уже дойдя до машины, оборачиваюсь на окна верхнего этажа. Не знаю, что я думаю там увидеть, за грязными стеклами пусто, по ним только осы снуют. Ну и над домом сзади, как всегда, нависает стена соснового леса мрачного, непроницаемого, он словно застыл в вечном ожидании.
Пока я еду до дома, грозовые тучи сгущаются, темнеют. Свет тускнеет, словно уже сумерки, а не часа два пополудни. Джимова грузовичка на подъездной дорожке к трейлеру не оказывается надеюсь, это означает, что они вместе с мамой и Хани куда-то умотали.
Выхожу из машины, направляюсь к нашему жилищу на колесах и тут меня опять настигает скрипичная мелодия, на сей раз тихая, едва слышная и какая-то блеклая, словно из допотопного граммофона. Я замираю в саду и прислушиваюсь. Лишь ветер в листве Нет, вот он резкий горестный вопль, стон, плач мощно прорезает воздух, звук такой знакомый, родной и ужасный одновременно.
Подхожу к роще и прислушиваюсь опять. На золотистые сосновые лапы ложатся тени, деревья погружаются в полумрак. Кажется, будто воздух натянут, как тетива лука, из дальних полей надвигается гроза.
И скрипка заиграла всерьез, уверенными фразами, то тише, то громче, и ветер уносит вдаль, сквозь кроны сосен, музыку и сердце мое вместе с нею.
Я быстро добираюсь до конца наших «владений» в пять акров площадью и устремляюсь дальше в рощу, очень скоро строй деревьев становится таким плотным, что между ними приходится протискиваться. Свисающие вьюны вцепляются в волосы со всех сторон, колючки царапают кожу, и наконец, безо всякого предупреждения, с неба водопадом проливается дождь каплями крупными, плотными, жгучими; они промочили бы в момент меня до нитки, если бы не густота лесного полога.
И снова на ум приходят слова из «Баллады о двух сестрах»:
Гуляет ветер в волосах,
И дождь мне мочит щеки[15].
А вслед за словами и остаток воспоминания, начавшегося еще у тети Ины: о том, что произошло после того, как отцовская скрипка привела ко мне в спальню призрака того старика. Тогда, повторяю, я впервые видела духа своими глазами, а не просто слушала рассказ об их существовании или ощущала легкое дуновение, когда они проносились мимо.