Всего за 249 руб. Купить полную версию
Я качаю головой.
Можно я просто заберу свои пули?
Рен кладет сверток обратно в карман.
Если хочешь получить их, позволь мне отправиться с тобой.
Росс Маррен, выброси из головы мысль о том, что я собираюсь сбежать. Это смешно.
Я встаю, подхожу к нему и протягиваю вперед раскрытую ладонь.
Называешь меня полным именем. Как же все серьезно, черт побери. Только я вовсе не шучу: не берешь меня, не получаешь пули. И можешь забрать свои деньги.
Он снова лезет в карман и достает мешочек, который я ему передала и который теперь висит в воздухе, крутится то в одну сторону, то в другую. Допустим, мне не нужны эти пули. Можно взять другое оружие, не обязательно именно это. Я выброшу револьвер в озеро, отпущу его. Время пришло. Зачем вообще мне в Терсо пистолет?
Однако мысль о том, что придется расстаться с револьвером, нагоняет на меня панику. На лопатках тут же выступает пот, а сердце начинает биться немного чаще. Нет, я не в силах бросить его здесь. Не могу избавиться от него. Он мне нужен. И пули для него мне тоже нужны. Не знаю почему, но это так.
Я думала, мы друзья, предпринимаю новую попытку.
Так и есть. И поэтому ты должна рассказать, когда мы выдвигаемся. Именно так и поступают настоящие друзья.
От отчаянья я уже готова завыть.
Рен, отдай мне пули или, клянусь
Клянусь что? Он обводит меня взглядом с головы до ног, ухмыляется и снова прячет мешочек с деньгами. Альва, перестань. Тебе незачем строить из себя сильную девчонку. Я тебя знаю.
В этой фразе мне слышится эхо собственных слов, произнесенных вчера на озере. Но в его тоне не звучат извинения. Напротив, парень уверен в моей капитуляции, потому что у него есть то, чего я хочу; то, что мне необходимо. Рен всерьез думает, что знает меня, но на самом деле не имеет обо мне ни малейшего представления. О том, что я повидала и что сделала.
Не отдавая отчета в собственных действиях, я опускаю руку в корзину и достаю пистолет.
На секунду глаза парня расширяются от удивления, и я ощущаю триумф. Не так уж хорошо он меня знает.
Затем его губы расползаются в усмешке, а моя решимость дает трещину. Вспышка гнева уступает место ледяному ужасу от осознания собственных поступков. Что, черт возьми, я затеяла?
Рена не пугает вид оружия. Его это ни капельки не беспокоит.
Парень протягивает руку, хватает пистолет за ствол и притягивает егои меняк себе, пока тот не упирается ему в лоб. Все это время Рен спокойно за мной наблюдает.
Я не собираюсь стрелять в тебя, тихо произношу я.
Говорит девчонка, приставившая пистолет к моей голове. Парень улыбается. Они в верхнем внутреннем кармане, если тебе интересно.
Я пытаюсь отвести пистолет, но Рен крепко его держит, прижимая к своей коже.
Тебе жить надоело? возмущаюсь я. Это не смешно, перестань.
Забирай.
Я гляжу парню в глаза и пытаюсь прочесть в них его намерения. Потом медленно тянусь к внутреннему карману пальто и нахожу коробку с пулями прямо у его сердца. Берусь за нее, ощущая костяшками пальцев ритмичные удары под ребрами, сильные и быстрые. Несмотря на высокомерную ухмылку, Рен напуган.
Или взбудоражен. При этом он улыбается мне искренне и открыто.
Ты сумасшедший.
Правда?
Когда я вызволяю коробку, Рен поднимает свободную руку и кладет ее на мою. Одной прижимает пистолет ко лбу, другоймой кулак к груди. Его сердце бешено бьется, точно как и мое. На меня смотрят голубые глаза-льдины, чистые, как небо у нас над головами. Девушки на свою беду могли бы утонуть в этих глазах.
Затем парень, моргнув, отпускает и пистолет, и мою ладонь.
Альва? Его голос звучит тихо и напоминает урчание, от чего у меня пересыхает во рту.
Я поднимаю бровь, стараясь держать рот на замке.
Я знал, что ты меня не застрелишь, сообщает Рен уже обычным тоном, закладывая руки за голову и откидываясь назад. Ты не взвела курок.
Я разворачиваюсь и убегаю, оставляя парня в лесу с едва заметной красной отметиной на лбу, напоминающей выцветший след помады. В сознании словно выжигается этот образ: он сидит на бревне, часто дышит, а щеки у него горят. Горят, как и мои. Он часто дышит, как и я.
Я получила то, за чем пришла. Почему же тогда мне кажется, что я проиграла?
Глава седьмая
Я бегу обратно в гору, а стыд наступает мне на пятки. До сих пор в голове не укладывается, что я вытащила пистолет. Как безрассудно. Как глупо. Отвратительный поступок.
Нет никакого оправдания, никакой веской причины тому, чтобы наставлять пистолет на невооруженного человека, что бы тот ни сделал. И уж кому как не мне следовало бы это знать. Отец и дочьдва сапога пара. Что со мной не так? Что если бы он случайно выстрелил? Что если бы Рен пострадал? Что если бы все сложилось хуже? Рен
Корю себя на протяжении всей дороги, злость отступает, только когда я начинаю приближаться к дому. Ее заменяет страх, что отец вернулся и теперь знает о моем уходе. Может, я как раз этого и заслуживаю.
Дома тихо и ни души, лишь тяжелое ощущение пустоты. И оно меня пугает. По идее я должна была испытать облегчение, но вышло иначе. Я переживаю.
С ним все в порядке, находясь на кухне, проговариваю вслух, как будто таким образом могу изменить реальность. Конечно же, с ним все в порядке, что может случиться?
Тревога об отценовое для меня чувство.
Ты должна беспокоиться о себе, бурчу себе под нос и ставлю чайник.
Когда он закипает, я прячу пули в подпольный тайник в своей комнате, возвращаю пистолет в ящик в отцовском кабинете и очищаю юбку от грязи. Так-то лучше. Он не рассердится, если ничего не узнает.
Все хорошо.
Я замешиваю тесто для хлеба и оставляю его подниматься. После вылазки я чувствую сильный голод, поэтому на скорую руку готовлю картофельный суп, оставляю его в печи томиться, а сама отправляюсь прибираться в доме, где и без того царит идеальный порядок. Я протираю от пыли безукоризненно чистые поверхности, поправляю стеганые одеяла, натираю до блеска столовые приборы. Когда суп готов, я посыпаю его укропом и иду с миской в кабинет отца.
Устраиваюсь в его кресле. Поджав под себя ноги и поставив суп на колено, я пролистываю толстенный учетный журнал, вмещающий в себя ту сторону жизни отца, которая связана с работой. Я все листаю и листаю назад, пока не попадаю в тот год, когда мне было девять. В тот год он
Я замираю, потому что нахожу листок бумаги, сложенный и спрятанный меж страниц журнала.
На лицевой стороне написано «Лаклан». Имя моего отца, выведенное рукой моей матери.
Я неожиданно ощущаю запах лаванды и слышу, как она, не попадая в ноты, поет, пока развешивает белье. Я помню, как в первый солнечный день весны бежала сквозь лабиринт белых простыней, а мама догоняла меня. Помню, как она устраивала театр теней, изображая руками фигурки чудовищ, и как я потом визжала от восторга, когда ее пальцы щекотали меня сквозь постиранное белье.
За несколько недель до того, как отец застрелил ее, она была беременна, но что-то пошло не так. Мама потеряла ребенка и много крови. Она едва не умерла. Гарри Гленн, который за неимением настоящего врача лечит людей в Ормсколе, сказал отцу оставаться рядом с ней, потому что маме понадобится его помощь. Однако отец не послушался. Как и всегда, озеро для него оставалось на первом месте.
После этого мама изменилась.
Она все позже и позже просыпалась, иногда и вовсе ни разу за день не вставала с постели. Перестала есть, разговаривать, одеваться. У нее поредели волосы, а глаза налились кровью. На дворе стояло лето, и от нее стал исходить кислый запах немытого тела, такой сильный, что мне не хотелось подходить к ней. Когда мама все же вставала, она оставляла меня дома, а сама уходила бродить вдоль озера. Эти прогулки длились часами, она возвращалась затемно и направлялась прямиком в кровать.
Отец умолял ее взять себя в руки, и мне тоже этого хотелось. Я мечтала, чтобы вернулась моя прежняя мама. Я не понимала, почему для счастья ей как раньше недостаточно меня. Она, кажется, даже не замечала меня. Возвращаясь домой с обхода, отец заставал такую картину: я ела варенье прямо из банки, потому что это единственное, что мне удавалось достать с полки, когда я была безумно голодной. Он снова и снова твердил маме, что ему жаль, что так случилось, но с этим нужно справиться. Ради нее самой. Ради меня. Но мама не справилась. Не хотела. Просто не смогла, как мне теперь кажется.