Погодь, барин, сил накопим...
Доктор тоже запыхался.
Такая вот недолга, улыбался Перхуша, сдвигая свою шапку на затылок. Ничаво, щас подымимси.
Они постояли, приходя в себя.
Мягкий крупный снег валил густо, но ветер вроде поуспокоился и не швырял в их лица снежные хлопья.
Не думал, что тут такая крутизна... придерживая спинку, огляделся доктор, крутя своим широким, белым от снега малахаем.
Так тутож ручей, шумно дышал Перхуша. Летом едешь вброд. Водица хороша. Как бывалоча едувсегда слезу да напьюсь.
Не сорваться бы вниз.
Не сорвемси.
Постояв и отдышавшись, Перхуша свистнул, крикнул лошадям:
А-ну, засади вас! А-ну, рывом! Ры-вом! Рывом!
Лошадки заскребли по протягу. Седок и возница подтолкнули самокат. Он медленно пополз в гору.
А-ну! А-ну! кричал и посвистывал Перхуша.
Но через двадцать шагов снова встали.
Штоб тебя... Доктор бессильно повис на спинке самоката.
Щас, щас, барин... задушенно бормотал Перхуша, словно оправдываясь. Зато потом вниз легко прокотимся, до самой запруды...
Зачем же тут дорогу устроили... на такой крутизне... дураки... негодовал доктор, мотая малахаем.
А где ж ее устроить-то, барин?
Объехать.
А как тут объехать-то?
Доктор устало махнул рукой, показав, что не намерен спорить. Отдышавшись, снова полезли наверх под свист и крики Перхуши. Еще четыре раза им пришлось стоять и отдыхать. Из оврага люди и лошади выбрались вконец уставшими.
Слава те... только и выдохнул Перхуша, плюя в сторону проклятого оврага и подходя заглядывая в капор к лошадям.
Лошадки были в мыле, пар шел от них, но пар уже был плохо виден: пока выбирались из оврага, стало смеркаться. Измученный доктор скинул малахай, отер свою совершенно мокрую голову, отер пот со лба, достал носовой платок и трубно высморкался. Узкий белый шарф его выбился из пихора и болтался. Доктор зачерпнул пригоршню снега и жадно схватил ртом. Перхуша, накрыв лошадей, скинул валенки, стал вытряхать набившийся в них снег. Пошатываясь, доктор влез на сиденье, откинулся назад и сидел, подставив голову и лицо падающему снегу.
Ну вот и взобралися, Перхуша надел валенки, уселся рядом с доктором и устало улыбнулся ему. Поехали?
Поехали! почти выкрикнул доктор, нашаривая портсигар и спички в глубоком, шелковом, приятном на ощупь кармане. Это знакомое прикосновение гладкого, уютного шелка сразу успокоило его и дало понять, что самое тяжелоепозади, что этот беспокойный, опасный овраг навсегда остался за спиной.
Платон Ильич закурил папиросу с особым наслаждением человека, отдыхающего после тяжкой работы. Узкое, разгоряченное лицо его дышало теплом.
Хочешь папиросу? спросил он Перхушу.
Благодарствуйте, барин, мы не курим. Возница поддернул вожжи, лошадки слабо потянули.
Что так?
Не привелося, устало улыбался своей птичьей улыбкой Перхуша. Водку пью, а табак не курю.
И молодец! так же устало рассмеялся доктор, выпуская дым из полных губ.
Лошадки тянули потихоньку, самокат ехал по напрочь занесенной дороге, прокладывая себе путь. Лес кончился вместе с оврагом; впереди, сквозь крутящийся снег слабо виднелось покатое поле с редкими островами кустов и ивняка.
Притомилися коньки мои. Перхуша шлепнул варежкой по рогоже. Ничо, щас вам полегшает.
Дорога стала плавно уходить влево, к счастью, на ней опять показались редкие вешки.
Щас запруду проедем, а тампрямая дорога через Новай лес, сбиться трудно, пояснил Перхуша.
Давай, брат, давай, подгонял его доктор.
Малость они передыхнут, да и покатим.
Лошадки потихоньку приходили в себя после мучительного подъема и тянули самокат неспешно. Так протащились версты две, и почти совсем стемнело. Снег валил, ветер стих.
Вот и запруда. Перхуша указал кнутиком вперед, и доктору показалось, что впереди большой, занесенный снегом стог сена.
Они подъехали ближе, и стог сена оказался мостом через речку. Самокат стал переезжать его, что-то заскребло по днищу, Перхуша схватился за правило, выравнивая движение, но самокат вдруг стало заносить вправо, он сполз с моста, ткнулся в сугроб и стал.
Ах, засади-тя... выдохнул Перхуша.
Неужели опять лыжа? пробормотал доктор.
Перхуша спрыгнул, раздался его голос:
Ну, пади! Па-ди! Па-ди!
Лошади стали послушно пятиться, Перхуша, упираясь в передок самоката, помогал им. Самокат с трудом выехал из сугроба, Перхуша исчез в снежной пелене, но быстро вернулся:
Полоз, барин. Бинтик ваш стащило.
Доктор с раздражением и усталостью выбрался из-под полости, подошел, наклонился, с трудом различая треснутый носок полоза.
Черт побери! выругался он.
Во-во... шмыгнул носом Перхуша.
Придется опять бинтовать.
А толку-то? Пару верст проедем, и опять.
Ехать надо! Непременно надо! тряс малахаем доктор.
«Упрямай...»глянул на него Перхуша, почесал висок под шапкой, глянул вдаль:
Вот чего, барин. Тут рядом мельник живет. Придется к нему. Там и полоз починить сподручней.
Мельник? Где? закрутил головой доктор, ничего не различая.
Во-о-он окошко горит, махнул рукавицей Перхуша.
Доктор вгляделся в снежную темноту и действительно различил еле заметный огонек.
Я б к нему и за десять целковых не поехал. Да, видать, выбора нет. Тут в поле ветер ловить не хочется.
А что он? рассеянно спросил доктор.
Ругатель. Но жена у него добрая.
Так поехали скорей.
Токмо пошли уж пёхом, а то лошадки замучаются тащить.
Пошли! решительно направился к огоньку доктор и сразу провалился в снег по колено.
Вона там дорога! указал Перхуша.
Оступаясь в долгополом пихоре и чертыхаясь, доктор выбрался на совершенно неприметную дорогу. Перхуша с трудом выправил туда самокат и понукал лошадок, идя рядом и держась за правило.
Дорога ползла по берегу замерзшей реки, и по ней крайне медленно, мучительно пополз самокат. Направляя его, Перхуша устал и запыхался. Доктор шел позади, изредка толкая самокат в спинку сиденья. Снег валил и валил. Временами он падал так густо, что доктору казалось, будто они ходят по кругу, по берегу озера. Огонек впереди то пропадал, то мерцал.
«Угораздило напороться на эту пирамиду, думал доктор, держась за спинку самоката. Давно б уже были в Долгом. Прав этот Козьмасколько же ненужных вещей в мире... Их изготавливают, развозят на обозах по городам и деревням, уговаривают людей покупать, наживаясь на безвкусии. И люди покупают, радуются, не замечая никчемности, глупости этой вещи... Именно такая омерзительная вещь и принесла нам вред сегодня...»
Перхуша, непрерывно поправляя сползающий вправо с дороги самокат, думал о ненавистном мельнике, о том, что дважды уже зарекся к нему ездить, и вот опять придется иметь с ним дело.
«Видать, слабый зарок я себе положил, думал он. Зарекся на Спас: ноги моей там не будет, а таперичапрусь к нему за подмогой. Если б зарекся крепконичего б и не случилось, пронесли бы ангелы на крылах своих мимо этой мельницы. А таперичапрись, стучи, проси... Или вовсе не надо зарекаться? Как дед говорил: худа не делай, а зароку не давай...»
Наконец впереди из снега возникли еле различимые две полулежащие в сугробах ракиты, а за ними и дом мельника со светящимися двумя окошками, стоящий прямо на берегу и почти нависающий над рекою. Застывшее в реке водяное колесо сквозь пургу показалось доктору круглой лестницей, ведущей в реку из дома. Это выглядело так убедительно, что он даже не усомнился и понял, что лестница это непременно нужна в хозяйстве для чего-то важного, связанного, вероятно, с рыболовством.
Самокат подполз к дому мельника.
За воротами залаяла собака. Перхуша слез, подошел к дому и постучал в светящееся окно. Не очень скоро калитка возле ворот приотворилась, возник неразличимый в темноте человек:
Чего?
Здоров, подошел к нему Перхуша.
А, здорово, узнал его открывший калитку.
Перхуша тоже узнал его, хотя этот работник был у мельника всего первый год.
Я, тово, дохтура в Долгое везу, а у нас тут полоз сломило, а чинить на ветру несподручно.
А-а-а... Ну, погоди...
Калитка закрылась.
Прошло несколько долгих минут, и за воротами завозились, загремел засов, ворота со скрипом стали отворяться.