Всего за 899 руб. Купить полную версию
Cupio, desidero, opto, volo, appeto Черт, что значит appeto?
Он смотрит в книгу.
Ах да Ну, так вотvolo, nolo, appeto, posco, postulo, impetro, adipiscor, imperior, prestolor prestolorопять забыл!
Он смотрит в книгу, потом зевает и отводит взгляд в сторону.
Дьявольски скучно. Да, теперь я понимаю, почему тогда я не мог учиться. Выдумают такую глупостьзубрить голую грамматику. А ведь ту же латынь можно было бы сделать очень интересной. Идиоты! И сейчас мне это еще в десять раз скучнее, потому что я больше понимаю, как это глупо. Да, можно сказать, попал я в переделку. Но, тем не менее, это нужно преодолеть. Какое свинство, что теперь я три недели без отпуска! Как бы было интересно посмотреть Москву! Вот о чем я совсем не подумал, какие здесь тоска и скука. Я, кажется, ничего не могу делать. И что хуже всего, тогда была совершенно такая же тоска и такая же скука.
На репетиции младших, где сидит воспитатель, слышится шум, встают. Репетиция кончилась. К Осокину подходят два его товарищаТелехов и поляк Браховский.
Приготовил уроки? спрашивает, смеясь, Браховский.
Приготовил.
Врешь. Сейчас на тебя полчаса смотрел. Не понимаю даже, что ты делаешь. Ну, читал бы что-нибудь, понимаю. А то смотрит в книгу, урока не учит, это видно, страниц не поворачивает, уткнулся в одну точку и сидит.
Осокин с недоумением смотрит на Браховского, и в уме у него поднимается целый вихрь новых мыслей. Что дальше говорит Браховский, он уже не слышит.
Я помню совершенно ясно, вспоминает он, как мы стояли здесь же и так же, и Браховский говорил то же самое, что не может понять, как я сижу и, ничего не видя, смотрю в книгу. Как легко, значит, попадать в старые «зарубки». Нет, все должно пойти по-другому.
Боже мой! восклицает он про себя. Мне кажется, что и это уже было, я всегда собирался начать все по-другому!
Еще через несколько дней. Ночь. Спальня в гимназии. Осокин лежит на жесткой кровати под красным одеялом. Слабый свет приспущенной лампы из другого отделения.
Я ничего не понимаю, думает Осокин. Сейчас мне все кажется сноми то, и это. И я хотел бы проснуться и от того, и от другого. Я хотел бы очутиться где-нибудь на юге, чтобы было море, и солнце, и свобода. И чтобы ни о чем не думать, ничего не ждать, ничего не вспоминать. Но вот что странно: волшебник сказал, что я буду помнить все, пока не захочу забыть. А я уже сейчас хочу забыть И мне кажется, что за эти дни я уже много забыл. Я не могу, мне слишком тяжело думать о Зинаиде. Может быть, и она сон? Но ведь я же был там, в будущем, а то, что происходит сегодня, было прошлым. Сегоднянаоборот: мое прошлое то, что было тогда. И больше всего меня удивляет, что я воспринимаю это спокойно и даже не особенно удивляюсь, точно так и должно быть. Может быть, мы все необыкновенное воспринимаем так. Сколько не удивляйся, ничего не переменится. И мы начинаем делать вид, что это совсем не кажется нам удивительным. Когда умерла бабушка, я думалкакая удивительная, необыкновенная вещьсмерть. Но разве мы понимаем, что такое смерть? Я помню, тогда на похоронах думал, что если бы вдруг все люди исчезли и остался только один человек, то один день ему это казалось бы страшным и удивительным, а на другой день он уже думал бы, что, вероятно, так и должно быть Как страшно очутиться опять в гимназии! Я помню эти дыхания, точно маятники в часовом магазине. Помню, что и тогда я часто не спал по ночам и так же слушал. Что все это значит? Как бы я хотел понять, что это значит!
Глава 4Сон
Осокин спит и во сне видит себя в гимназии. После уроков в свободное время, когда они с Соколовым ходят по гимнастическому залу и о чем-то разговаривают, его вдруг зовут в приемную.
Иногда мать заезжает к нему в это время. И он идет по лестнице и потом по длинным коридорам, не ожидая ничего особенного.
Но в приемной он видит совершенно незнакомую и очень нарядно одетую молодую даму или барышню и сконфуженно останавливается, сразу необыкновенно сильно ощущая свою замазанную чернилами парусиновую блузу и торчащие вихры на затылке и вообще весь «пансионерский» вид.
Очевидно, его вызвали по ошибке вместо кого-нибудь другого. Но эта барышня смотрит на него, смеется и протягивает ему маленькую ручку в желтой замшевой перчатке.
Боже мой, какой большой стал, говорит она. А что же ты, меня не узнаешь?
Осокин смотрит на нее и не знает, что сказать. Она прекрасно одета и очень хорошенькая, с большими живыми глазами. И он чувствует себя еще более неловко, потому что ему хочется сказать что-нибудь приятное ей, а он может голову отдать на отсечение, что видит ее в первый раз в жизни. И почему-то ему кажется, что она смеется над ним, говоря, что он стал большой. Почему, зачемон не понимает.
Ну, неужели ты меня не узнаешь? звонким девичьим и необыкновенно приятным голосом говорит она. Подумай, ты вспомнишь.
Она смотрит на него и смеется.
И на одно мгновение, быстрее самой быстрой мысли, у Осокина мелькает в сознании какое-то воспоминание. Да, он ее знает! Как он этого не почувствовал сразу? Но когда он мог ее знать?
Осокин быстро перебирает в памяти всю свою жизнь до того момента, когда он пришел к волшебнику, и он уверенно может сказать, что в той, взрослой, жизни ее не было.
Ах, какой ты смешной, говорит она, так-таки совсем и забыл меня. А помнишь меня в Звенигороде? Я была девочкой старше тебя, еще у меня была красная лента в косе. Помнишь, как на мельницу ездили, а потом раз ходили Жучку искать, ее тарантас задавил.
Осокин помнит Звенигород, когда он был еще совсем маленьким, помнит мельницу в лесу и запах муки, и запах дегтя около парома, и монастырь, и лес на горе, и Жучку, которую переехал тарантас Но ее там не было. В этом он совершенно твердо уверен. И он понимает, что она смеется над ним. Но зачем? И кто она? И почему знает и про Звенигород, и про Жучку?
Он молчит, а она продолжает смеяться своим заразительным смехом, берет его за руку и сажает рядом с собой. От нее пахнет духамитонкий, но одурманивающий запах. И эти духи сразу необыкновенно много говорят ему. Да, конечно, он ее знает. Но когда и где он ее видел?
Что же ты молчишь, говорит она. Скажи что-нибудь. Что же, ты рад меня видеть?
Рад, говорит Осокин, мучительно краснея и не находя в себе силы перестать быть гимназистом.
Почему же ты рад?
Потому что я вас люблю, сам не зная откуда набираясь храбрости, говорит Осокин, вместе с тем сгорая от мучительного стыда, что он мальчишка, а она совсем взрослая барышня.
Она смеется теперь уже вслух, и ее глаза смеются, и ямочка на щеке смеется.
С которых же пор ты полюбил меня? спрашивает она.
Я всегда вас любил, говорит Осокин, еще тогда в Звенигороде, прибавляет он, хотя знает, что ее в Звенигороде не было. Но эта ложь почему-то нужна.
Она быстро взглядывает на него, и между ними устанавливается какое-то взаимопонимание, точно они условились о чем-то.
Ну, хорошо, а что же мы теперь будем делать? Я приехала сюда, потому что я тебя нигде не могла найти.
И Осокин понимает, что она искала его там, в той жизни. И понимает, что об этом почему-то не нужно говорить яснее.
Что же, ты так здесь и останешься? спрашивает она.
Нет, отвечает Осокин опять неожиданно для себя, конечно, нет. Мы убежим, то есть я убегу. Мы сойдем вниз вместе, и пока вы будете одеваться в швейцарской, я надену чье-нибудь пальто и выйду к подъезду. Потом мы возьмем извозчика и уедем.
Ну пойдем, говорит она, точно между ней и Осокиным уже заранее давно все условлено и решено. Осокин одновременно и понимает что-то, и не понимает, и все его существо наполняет предчувствие каких-то новых ожиданий. Так удивительно приятно чувствовать сразу целый вихрь неожиданностей и перемен. И спереди что-то новое, еще небывалое, искрящееся и переливающееся всеми цветами.
Они выходят на лестницу и идут вниз. Но лестница длинная, темная, совсем не та, которая ведет в швейцарскую.
Мы попали не на ту лестницу, говорит Осокин.
Все равно, тихо шепчет она, здесь мы прямо выйдем. И в темноте она обвивает его шею руками и, тихо смеясь, прижимает к себе его голову.
Осокин чувствует ее руки, ощущает лицом прикосновение шелка и меха, запах духов, мягкое, нежное, теплое касание женщины Его руки нерешительно обнимают ее. Он ощущает под платьем и корсетом мягкую, но упругую грудь. Все его тело охватывает мучительно-сладкая дрожь.