Всего за 199 руб. Купить полную версию
Я к ней, за шею обнял, в мордочку поцеловал.
Салли моя, Салли, говорю, как же ты без меня, бедняжка?
Она копытцами переступила, вздохнула грустно так, ресницами махнула. Знаете, какие у осликов ресницы? Длиннее, чем у иных девиц.
Э! говорит старик, полегче, малый! Оставь моего осла в покое. Ты кто такой?
Я ее прежний хозяин, говорю, мне ее папаша покойный завещал. Зовут ее Салли, она отзывается на это имя, вы уж сделайте милость, потрудитесь ее по имени звать, и ей знакомо, и вам удобно.
Надо же, говорит, а я Жевеньевой ее назвал. Ну да ладно, Салли так Салли. А ты чего стоишь, малый? Давай, собирай яблоки, да в корзинывон сколько нападало. И веди ее на кухню, славный сидр будет.
Я сам отнесу корзины, дедушка, говорю, Салли к такой ноше не привыкла.
Ты что, малый, говорит, совсем сдурел? Ты ж ездил на ней.
Да я больше рядом шел. А она смотри какая маленькая.
Вот оно и видно, что ты большой дурень. Ладно, говорит, бери корзину и давай на кухню. Потом лопату возьмешь, яблоньки окопаешь, а вечером натаскаете с Салли воду, польете, а потом траву сгребете на сено, а потом...
Полегче, говорю, я тебе не лошадь.
Впрочем, мы с ним поладили. Он на самом деле добрый старикан оказался, хотя и ворчливый, и нас с Салли попусту не гонял. Вот только никак не мог я господина этого замка увидеть, упросить его, чтобы Салли вернул обратно. Не сейчас, конечно, через годик-другой. Когда отработаю. С одной стороны, работа не пыльная, огородничать это вам не мешки на мельнице таскать, да и кормили тут, вроде, неплохо. С другой, ну как взбредет господину синебородому в голову продать Салли или отобрать у огородникакто ж ему помешает? Опять же, не всю ведь жизнь в чужой земле копаться, надо и мир повидать, и себя показать...
Да только господин долго в замке не сидел. Приехал, привел дела в порядок, и уехал опять.
Тут-то я почесал в затылке и задумался.
Госпожа-то ваша где? спрашиваю.
Госпожи у нас вообще-то долго не задерживаются, говорит старик садовник, но последняя вроде уже полгода как госпожой стала, и до сих пор тут. На хозяйстве, где ж ей еще быть? Господин он как ветер в поле, а госпожа как скала у него на пути...
Повидать бы ее, говорю.
Он головой качает.
И не думай, говорит, ты мужлан, а она маркиза. У нее слуги есть, лакеи, служанка есть, беленькая, хорошенькая. Тебя и не пустят в замок-то.
Ну, наверняка ваша госпожа маркиза выезжает погулять, поохотиться?
А сам думаю: уж мы-то с Салли знаем, как она выезжает! Впрочем, не до того мне; как будет она на лошадь у крыльца садиться, или в карету, тут я ей в ножки-то и кинусь! Неужто не отпустит она нас с Салли со двора, по старой-то дружбе?
Кстати, говорю, а куда другие маркизы подевались?
Старик плечами пожимает.
Не лезь не в свое дело, парень, говорит, целее будешь.
Людям, как я понял, под синебородым неплохо жилось. Не то, чтобы они его любили, но уважали, это точно. Хозяин он был крепкий, с соседями в ладу, своих в обиду не давал. Рука, правда, тяжелая у него, так нашему брату мужику это только на пользу. Я сам ничего плохого про него сказать не могу, справедливый господин, иной мог бедняжку Салли и порешить сгоряча, за попону шелковую, съеденную, а он просто конфисковал, да к делу приставил, вон, цела-невредима, падалицей лакомится.
Вот только хозяйки, как я понял, у него что-то не задерживались.
Болтаюсь я, значит, во дворе, то соломки свежей постелю, то разровняю, то навоз лошадиный уберу... Вроде как при деле, а сам посматриваю на ворота, вдруг хозяйка выедет? Смотрю, и правда, едет, на кобылке-иноходце, кобылка попоной вышитой крыта, правда, похуже той, что Салли пожевала... Сама госпожа в платье из Парижа, ух, какое платье, с хвостом, блестящее, с цветочками, с кружевами.
Я, значит, подошел, поклонился.
Не обессудь, госпожа, говорю, вот, пришлось свидеться.
Она бровки хмурит.
Мы разве знакомы? спрашивает высокомерно.
Как же, госпожа, говорю, встречались, на белой дороге, а потом в лесу на полянке...
В каком еще лесу? говорит эдак, чуть визгливо, на повышенных тонах.
Ну, как проезжали вы в карете, а я с моей Салли... Это ослик мой, Салли, если помните...
Она носик вздернула, кобылка под ней пляшет.
Что ты, мужлан, бред какой-то несешь? Где и когда я могла тебя встречать? Я маркиза, господин мой и хозяин души во мне не чает, все мои просьбы выполняет, и даже то, о чем я не прошу. Вон, какое платье мне из Парижа привез, гляди, одной рукой хвост платья подобрала и у меня перед глазами вертит. И на руках меня носит, и лучшие куски мне, и всякие заморские яствамне, и все ключи у меня, и от кладовых, и от бельевых, и от погребов... вот только этот ключик, опять нахмурилась немножко, маленький, беленький.... Отчего он?
О ключике потом, госпожа, я придержал ее кобылку за узорный повод, раз ты надо всем хозяйка, прошу, отпусти нас с Салли, смилуйся! Или позволь мне выкупить ее, я отработаю, вот увидишь! Или...
Салли твоя кто? Осел? Так Господь ослам трудиться назначил, говорит она уже сердито, и повод дергает, она на себя, я на себя, кобылка ее на месте пляшет, и ты осел, хуже Салли твоей. И чтобы больше на глаза мне не попадался, говорит, а то велю тебя высечь на конюшне!
Я повод отпустил, она хлыстиком кобылку сердито стукнула и поскакала, только солома из-под копыт. Я гляжу, приоткрыв рот, дурень я дурень, средний брат, не умею я с высокородными, напомнил ей о полянке, а надо было по другому подойти... Как по-другому? Не ведаю.
Побрел я на огород к Салли.
Эх, говорю ей, Салли, ослинька моя, дурак у тебя хозяин, средний брат, одно слово. Впрочем, я теперь тебе и не хозяин! Потерял я отцовское наследство, а с ним и отцовское благословение, вот уж воистину с женщинами хуже, чем с ослицами. И глупые они, и упрямые... Ты-то, говорю, Салли, мое золотко!
Ничего Салли, понятное дело, не отвечает, она же не кот говорящий, только копытцами переступает и мордой мне в руку тычется.
Я ее яблочком угостил и за лопату взялся, потому как дела есть дела, а я кто? средний брат, помощник огородника на заднем дворе белого замка, где живет маркиз со своей маркизой.
Уже ближе к вечеру, значит, распрямил я спину... Белый замок на фоне синий тучи под закатными лучами то розовый, то золотой, в небе словно гирлянды роз закат развесил, в саду настоящие розы пахнут, сил нет, а еще душистый горошек и матиола, и другие вечерние бледные цветы, которое только-только начали раскрываться, все лепестки в вечерней росе. Аист пролетел, машет тяжелыми крыльями.
Тут Салли моя что-то насторожила ушки, мордочку подняла. И я слышу, бежит кто-то, ломится через кусты.
Вот так диво, бежит ко мне госпожа маркиза. Платье нарядное кустами изодрано, она его руками исцарапанными придерживает, волосы растрепаны, лицо в слезах, нос распух, глаза вытаращены.
Там, кричит, там!!!!
Бросается мне на грудь, и в слезы. Аж трясется вся.
Успокойся, госпожа, говорю я, похлопывая ее по спинке, ты успокойся и все как есть мне расскажи.
Она нос утерла, всхлипнула.
Ах, Жан, говорит.
Рене, сударыня.
Ну, Рене, какая разница! и тут опять как всхлипнет, как затрясется! какой ужас, Рене, какой ужас!
А вокруг тихо, цветы благоухают, небо темнеет, красные полосы в нем гаснут, яблони стоят темные, как вырезанные...
Кто вас обидел, госпожа маркиза?
Ключик, рыдает она, ключик!
И тычет мне в лицо зажатый кулачок.
Разожмите ручку, говорю.
На ладошке у нее ключик лежит, маленький. Только он уже не белый, а вроде как в бурых пятнах, в сумерках и не разглядеть.
Ничего, говорю, что ж вы так убиваетесь? Сейчас песочком ототрем, и все будет в порядке.
Она головой растрепанной кивает.
Да, да, ототри, будь любезен, Жан,
Рене, сударыня.
Да, Рене. Ототри, а то, он убьет меня, рыдает, он меня тоже убьет и на крюк повесит, ах!
Что ж вы такое говорите, сударыня! Кто ж на вас, на маркизу осмелится руку поднять? Супруг ваш, маркиз, никому вас и пальцем тронуть не даст. Он господин строгий, но справедливый.
Говорю, а сам тру этот ключик. И вот в чем притча-то, не оттираются пятна! Как ни тру, они словно бы все ярче проступают...
Не получается, сударыня, говорю.
Она аж взвизгнула, бедняга.