Всего за 149 руб. Купить полную версию
Взяв большой деревянный ковш, Велислава размешивает запаренные в тазу травы. Я делаю маленький шажочек от пышущей жаром печи: это Велиславе хоть бы хны, а я уже испеклась.
Именно поэтому делается всё возможное, чтобы сила перешла к девочкам, которых воспитываем мы. Получивших дар мы растим в ещё большем уважении к князю и служении народу. Чем искреннее это желание, чем чище помыслы жрицы, тем сильнее она становится.
Правда? вырывается у меня.
Поджав губы, Велислава несколько мгновений смотрит на меня. Вздыхает:
Почти. Осечки случаются даже с выпестованными под чутким руководством жрицами: порой для них любовь, муж, дети становятся важнее верности. Поэтому получение силы взрослыми, не воспитанными должным образом женщинами крайне нежелательно. Но сейчас век гуманизма, что поделать. И так смотрит, будто гадает, можно ли меня убить и потом сказать, что я сама виновата. Цени доброту князя: он был вправе убить тебя и забрать силу для одной из наших преемниц.
Да я уже оценила: он меня ещё от взрыва спас. Но что-то кажется, Велислава этому известию не обрадуется.
Она хмурится, взмахивает рукой:
И хватит зажиматься, у нас наготы стесняться не принято, чем быстрее к этому привыкнешь, тем лучше для тебя.
Правильно, конечно, говорит, но всё равно неловко. Напоминаю:
Но вы-то одеты.
Я тут церемонию провожу, между прочим. Моя одеждасимвол разницы нашего статуса и исполняемых функций. А к наготе привыкай. Благо тебе есть, что показать.
Велислава вылавливает из таза стебли пахучих трав и с небрежной лёгкостью заливает в кипяток четыре ведра холодной воды.
Тронь, не слишком ли горячо, кивает на тёмную душистую воду.
Эта забота о моём удобстве неожиданна и подозрительна. Искоса следя за Велиславой, осторожно окунаю кончики пальцев в воду.
Горячевато, шепчу я.
Что ты блеешь, как овечка?
Меня захлёстывает внезапная злость. Расправляю плечи, вскидываю голову и чётко, обжигаясь раскалённым воздухом, сообщаю:
Слишком горячо для меня.
Ну наконец-то. Велислава заливает в таз ещё ведро, пустые вставляет друг в друга и относит к низкой двери. Слабости здесь не любят и не прощают. Она снимает с полки мочалки и бросает в стоящий на широкой скамье таз. Ковшом зачерпывает в чане печи кипятка и заливает их. Ты особо-то на смотринах не обольщайся: все тебе мягко стелить будут, буйных волчиц разошлют по родственникам да в подвалах запрут, а как выберешь мужа, как брак свяжет тебя со стаей, так и станет на их перинах спать жёстко. Поэтому никакой слабости: если облили кипяткомулыбнись и скажи, что в следующий раз обидчицу живьём сваришь.
Не сомневаюсь, что Велислава что-нибудь подобное говорила, и ей безоговорочно верили.
Ну, что стоишь? Садись в таз, она указывает на тёмную, только что разбавленную воду. Вымыть тебя надо перед церемонией.
А что там будет? без особой надежды уточняю я и сую ногу в тёмную глубину таза, который, пожалуй, честнее назвать круглой ванночкой.
Этот этап связан с чистотой и почитанием. Тебе предстоит показать, что ты чиста, и доказать желание служить князю.
Как? Меня от этой таинственности чуть не потряхивает.
Учитывая обстоятельства, чистоту ты будешь доказывать исключительно в ритуальной форме: помоешься.
Аа, тяну я. А желание служить не придётся доказывать уборкой помещений или стиркой вещей?
Это будущие жрицы осваивают до получения дара, тебе поздно такими вещами заниматься, хотя от помощи в хозяйстве мы, конечно, не откажемся.
Не выдержав, отбрасываю любезности и прямо спрашиваю:
О том, что будет на посвящении, говорить не принято, или вы с Арианом надо мной издеваетесь?
По тому, как девочка поступит на этой церемонии, мы решаем, принимать её на обучение в жрицы или нет.
То есть это случается до получения силы?
Да. Это принятие в ранг младших жриц, не владеющих силой, но имеющих шанс её получить. В ответ на мрачный взгляд Велислава взмахивает рукой. А ты что думала? Силу получила и всё? Нет, голубушка, мы должны знать, с кем имеем дело, кого в семью пускаем и стоишь ли ты того, чтобы сохранять тебе жизнь. Всё! Садись в таз.
Получается, у меня сейчас проверка на вшивость, провалив которую я распрощаюсь с лунным даром и жизнью?
«Ариан этого не допустит», надеюсь я, но в таз усаживаюсь с трепетом. Вода приятно охлаждает опалённую печью кожу.
Велислава набирает тёмную воду ковшом, заносит его над моей головой:
Пусть прошлая жизнь смывается, как грязь, пусть тёмные мысли уйдут с тёмной водой.
Прохладные ручейки бегут по волосам, щекочут лицо, капают на плечи. Велислава поливает меня снова и снова, гипнотически приговаривая:
Старая судьба стирается, новая пишется. Гортанная мелодия звучит вслед словам, и ползут мурашки, внутри всё вибрирует в такт ей: страшно и величественно. Вошла дева сумеречная, выйдет дева лунная.
Жар раскалённого воздуха проникает в меня через опалённые лёгкие, через кожу, по которой змеями ползут струи тёмной воды, оплетают, пленяют, и всё это под рык-песню-причитание Велиславы, от которого всё внутри переворачивается.
пламя в горне разгорается, одна фигурка расплавляется, да другая выковывается
Голос Велиславы пронизывает меня, затуманивает сознание. Шипит брызнувшая на печь вода, окутывает всё пахучий пар-туман. Утробная песнь без слов вьёт его, заставляет выплясывать вокруг меня, лизать влажными горячими языками.
один след стирается, другой начинается
Нечем дышать. Страшно. Меня трясёт, а вода всё течёт и течёт на голову, будто сама по себе. Потусторонняя песнь звучит отовсюду, она слишком мощная, чтобы исходить от живого существа. Пар обжигает лицо, паника разрывает грудь, пытаюсь отыскать в молочном жаре руку Велиславы, натыкаюсь на жилистую горячую ладонь, стискиваю её и заливаюсь слезами: не одна, я в этом пекле не одна.
узы крови разрываются, алые капли в тёмную воду проливаются, (ладонь обжигает болью, я с недоумением смотрю на бегущую по раскрасневшейся коже алую струйку), была отца с матерью, стала ничья
Слова стегают неожиданной болью. Паника омывает меня холодом, я задыхаюсь, впиваясь в жилистую ладонь скрытой в пару Велиславы или не Велиславы вовсе: не уверена, что эти жёсткие пальцы не принадлежат потустороннему существу.
одна встала на перепутье. Много дорог впереди, много уз на этом пути, есть к каким сиротинушке приплестись
Хочу что-нибудь сказать, но язык не двигается.
вольна чистая судьба идти, куда пожелает. Вольна свободная от уз увязаться в другие
Велислава говорит и говорит.
«Это просто слова», пытаюсь убедить себя, но такое чувство, будто меня действительно отрывают от всего, и её слова имеют силу над пространством и временем, над моей жизнью. Я сижу в тазу в бане, окутанная паром, вцепившаяся в мелко вибрирующую руку, и страшные слова о моей свободе перемежаются порабощающей мелодией рокочущего голоса
***
Лежу совершенно без сил и смотрю на цветной плетёный коврик возле двери. Простыня подо мной влажная от натёкшей с волос воды. Мышцы пропитаны такой истомой, что невозможно пошевелить пальцем. Но иногда я с усилием скашиваю взгляд на ладонь с багряной нитью пореза.
После процедуры, которую Велислава назвала переменой судьбы, она меня ещё и веником попарила, так что из бани меня выводили под руки две девушки в белых сарафанах. Уложили здесь, в такой нарочито деревенской горнице, что она кажется ненастоящей, будто музейная постановка. Может, так и есть: я дорогу сюда не запомнила.
Единственное, что нарушает антураж, лампа под потолком. Но даже под этим отголоском родного мира у меня полное ощущение, что судьба переменилась, что я оторвана от своего прошлого, и это вдруг почти приятно.
Я хочу, чтобы прошлое отпустило. Жаль, ритуал не подправляет память. Михаила я бы очень хотела забыть. И ещё некоторые моменты много моментов. Хотя сейчас, когда лежу вся распаренная, будто пьяная, болезненные события вспоминаются легко, словно чужая жизнь.
Дверь отворяется. Велислава в белом сарафане протягивает мне вполне современный стакан с клюквенным морсом. Хотя, кажется, к его запаху приплетаются нотки, которых не было в том морсе, что мне дали при выходе из бани.