Всего за 349 руб. Купить полную версию
В вазе было всего три цветка:
полностью расцветшая роза "Красавица Португалии", жемчужно-розовая, лишь с легким намеком на более горячий, пламенный оттенок у основания каждого лепестка; крупная фуксиново-кремовая гвоздика; и бледно-лиловый у основания своего сломанного стебля, дерзкий геральдический цветок ириса. Случайный и преходящий, этот маленький букетик нарушал все правила традиционного хорошего вкуса. В то утро за завтраком меня поразил живой диссонанс его красок. Но это больше не имело значения. Сейчас я смотрел не на необычное сочетание цветов. Я видел то, что видел Адам в утро своего сотворения - мгновение за мгновением , чудо обнаженного существования.
"Приятно?" - спросил кто-то. (Во время этой части эксперимента все разговоры записывались на диктовальную машину, и я мог впоследствии освежать свою память тем, что именно говорилось.)
"Ни приятно, ни неприятно, - отвечал я. - Это просто есть."
Istigkeit - кажется, это слово любил употреблять Майстер Экхарт? "Есть-ность".
Бытие философии Платона - если не считать того, что Платон, повидимому, совершил огромную, невероятно смешную ошибку, отделив Бытие от становления и идентифицировав его с математической абстракцией Идеи. Бедняга, он никогда так и не cмог увидеть букет цветов, сияющих своим внутренним светом и едва ли не подрагивающих под напором значимости того, чем они заряжены; так и не смог воспринять вот чего: то, что и роза, и ирис, и гвоздика так интенсивно обозначали, было никак не большим и никак не меньшим, чем то, чем они были - мимолетностью, которая все же была вечной жизнью, непрестанной гибелью, которая одновременно была чистым Бытием, связкой крошечных уникальных частностей, в которой по какому-то невыразимому и все-таки самоочевидному парадоксу должен был видеться божественный источник всего существования.
Я продолжал смотреть на цветы, и в их живом свете я, казалось, заметил качественный эквивалент дыхания - но дыхания без возвращений к начальной точке, без повторяюшихся приливов, одного лишь неостанавливающегося потока от красоты к еще более возвышенной красоте, от глубокого к еще более глубокому значению.
Такие слова, как Милость и Преображенье пришли мне на ум, и это было, конечно же, тем, что они обозначали среди всего остального. Мой взор блуждал от розы к гвоздике и от их легкого пушистого накала - к гладким свиткам чувствующего аметиста, которым был ирис. Совершенное видение, Sat Chit Ananda, Вечность-Знание-Блаженство - впервые я понял - не на вербальном уровне, не зачаточными намеками или издалека, но точно и полно, - к чему относились эти изумительные слоги. А потом я вспомнил один фрагмент, который прочитал в каком-то эссе Судзуки. "Что такое Вселенская Форма Будды?" ("Вселенская Форма Будды" - это еще один способ обозначить "Разум", "Таковость"(2), "Пустоту", "Бога"(3).) Вопрос задает в дзэнском монастыре искренний и сбитый с толку новообращенный. И с немедленной неуместностью одного из братьев Маркс Учитель отвечает: "Ограда в дальнем конце сада". "А человек, который осознает эту истину? - с сомнением вопрошает новообращенный. - Могу ли я спросить, кто он?"
Граучо вытягивает его своим посохом по лопаткам и отвечает: "Лев с золотой шкурой".
Когда я читал это, оно было для меня какой-то смутно осмысленной чепухой. Теперь же все стало ясно как день и очевидно как Эвклид. Конечно же. Вселенская Форма Будды - это ограда в дальнем конце сада. В то же время - и не менее очевидно, - она - эти цветы, всё, на что я - или, скорее, благословенное Не-Я, освобожденное на мгновение из моих удушающих объятий, - побеспокоюсь взглянуть.
Книги, например, которыми уставлены полки по стенам моего кабинета. Как и цветы, они сияли более яркими красками, более глубоким эначением, когда я смотрел на них.