Спина покрылась липким потом. Я хотел зажмуриться, отвернуться, заявить, что не ничего не видел, не смотрел, вообще спал без задних ног
И не мог. Глаза продолжали тупо глядеть в глаза.
Но Тома была не здесь. Не вся здесь. Каким-то осколком сознания девушка, конечно, поняла происходящее. Реальность стала дикой, невообразимой Но она не желала отвлекаться на это понимание. Но также не могла оторваться от моих напряженных глаз.
«Оттолкнуть? словно спрашивал ее взгляд. Зачем? Высвободиться? Отправить восвояси? Да зачем же?!»
Что-то пугающе неизведанное вырастало из глубин ее затуманенного организма. Поднималось медленно и неодолимо, как воздушный пузырь из водных глубин. Назад не загонишь. Тома с радостью и полным самоотречением отдавалась той новой необузданности, которой наплевать на все. И на всех. Даже на меня.
А вот не дождетесь. Я мужчина. У меня на попечении женщина. Мой долгликвидировать любые угрозы, что могут как-то повредить ей. Считаю, что новая угроза реальна. Принимаю меры.
Я кашлянул. Достаточно громко. Для стаи звук нормальный, для блаженствующей парочкиошеломительный.
Смотрик просто отвалился за Тому, замерев в ужасе. Его лицо с закрытыми, типа спящими, глазами, ждало удара или другого выяснения отношений.
Тома испуганно ойкнула. Крепко сжав ноги, она обхватила себя руками и обернулась ко мне.
Чапа
Ничего-ничего. Можете считать, что меня нет. Буду молчаливой галлюцинацией.
Я поднялся. Тело Томиного ухажера пошло мелкой дрожью. Но он мне был совершенно не нужен, я отправился туда, куда собирался.
Вне пещеры было по-предрассветному свежо. Дозорный из высокоранговых проводил меня сонным взором сначала туда, на посещаемый всеми уступ, затем обратно.
По возвращении в нашем углу обнаружилась идиллическая картинка. Голубки спали. Чуть не в метре друг от друга. Вернее, делали вид, что спят. Я лег на свое место и гордо отвернулся. Сзади настиг шепот, прямо в ухо:
Трудно раскаиваться в приятном, как в свое время заметила Маргарита Наваррская. Прости, я не хотела тебя шокировать.
Эрудицией решила давить? Не на того напала.
Жаль, Шекспир сейчас не в моде, пошарив по извилинам в поисках убойной фразы, выдал я в ответ. «И голой с другом полежать в постелив границах добродетели нельзя?»
Ответа не последовало. Я не выдержал:
Языком по грязной коже. Мы же не звери. Как такое может нравиться?
Глупый вопрос, насупилась Тома. А дышатьнравится? Ходитьэто как, нравится или нет?
Не вижу связи.
А я вижу. Прямую.
Немного помолчали.
Мужики твердо усвоили: хорошая девочка должна уметь делать то же самое, что плохая, нохорошо. А этому нужно учиться, попыталась оправдаться Тома.
Неправда, твердо заявил я. Так хорошая превращается в плохую. А по-настоящему хорошая ждет своего принца.
Оставаясь неграмотной эмоциональной инвалидкой, глухой к чувствам. Замороженной чуркой.
Ставишь знак равенства между хорошей девочкой и нечувствительным поленом?
Вот еще. Хотя
Только попробуй сказать, что согласна.
Я считаю, чувства даны, чтобы чувствовать.
А кулаки, чтобы бить морды.
Не передергивай.
Ты первая начала.
Тома вздохнула.
Скажи, спросила едва слышно, какую ты хотел бы встретить: хорошую или умелую?
Любящую и верную.
Это само собой, кто же спорит?
Ты, упрямым ослом выдавил я.
Думаешь, умелая не сможет быть верной?
Думаю, любящая всегда сможет стать настолько умелой, как захочет ее принц.
Идеалист, буркнула Тома.
Наивная дурочка, припечатал я.
Принц не дровосек, ему бревно не нужно.
Дровосеку тоже нужно не бревно. А принцу нужна принцесса. Которой он гордился бы. Которую хочется вознести на пьедестал
И там оставить, подыскав себе другую, что с ума сведет своими умениями.
Любые умения приходят с опытом
Именно!
который влюбленные обретают вместе.
Ррр! сонно рыкнул кто-то неподалеку, услышав неправильные звуки.
Мы затихли.
Если люди долго спорятзначит, то, о чем спорят, неясно для них самих, заметил кто-то из очень умных. А ещебудто затянувшаяся дискуссия означает, что обе стороны неправы. Остановимся на этой мысли. Пусть каждый считает, что прав именно он. Это лучше, чем драка.
На Тому плохо влияла обстановка. Слишком много всего перед глазамине совсем человеческого. Не так уж много отделяет человека от зверя. Нужно ли откидывать последнее?
Как объяснить девушке, что нужно держаться? Что любовь со зверемне любовь. Что любовьэто вообще не то, что она думает. Не то, чем наполнил это слово двадцать первый век.
Тома вновь открыла глаза. Серьезный взгляд уперся мне в переносицу. Лицо приблизилось вплотную.
Знаешь, есть один очень старый, но очень известный фильм. Приглашенный искуситель поднимает замужнюю, но неопытную молодую героиню до открытия себя как женщины. Через боль и страх возносит ее, слепым котенком тыкавшуюся носом во все двери с неприятностями, до Гималаев чувственности.
Искусительстрашный такой старикан, в костюме при тропической жаре?
Фильм, о котором она говорила, действительно очень старый, но романтически-эротическую песню оттуда до сих пор крутят радиостанции. После просмотра фильма кто-то плюется сразу, кто-то потом, когда вырастет. Три поколения расставили по местам правду и желание казаться правдой.
Тома упорно смотрела мне в глаза, безотрывно, не мигая. Даже страшновато стало. Чего она там себе надумала? Не представляю, как вернуть ее с вымышленных небес на землю.
Героиня не заметила ни уродства, ни возраста, продолжила Тома. Не касаюсь вопроса, хорошо ли показанное, нужно ли, я о другом. Что чувствовать надо учиться. Иначе вместо ожидаемого фейерверка однажды получишь разочарование и гадкую опустошенность.
Шепот из губ прямо в ухогорячий, срывающийсяедва разбирался мозгом. Приходилось очень стараться.
Говоришь, будто сама пережила, уколол я, почти утонув губами в прохладной ушной раковине.
Грубиянов нам не надо, мы сами грубияны, гневно покраснела Тома, откидывая щекой мое лицо и приникая к уху. Не обязательно переживать все самой, даже небольшим умом можно блистать, натерев его о книги.
Красиво сказала. Сочно и скромно. Но один тип нагло спер у тебя эту мысль, отчего, видимо, и умер много десятилетий назад.
Срочно умолкли: в нескольких метрах от нас поднялась косматая фигура. Спутавшиеся патлы мотнулись, когтистые пальцы поскребли в мощных паховых зарослях. С хрустом потянувшись, фигура вновь опустилась на четыре конечности и сонно побрела к выходу.
Тома вновь ткнулась носом мне в темечко:
Ты такой начитанный, аж противно. Но иногда завидно. Очень редко, потому что
Кажусь занудой? догадался я.
Не кажешься.
Я не успел порадоваться.
Зануда и есть.
Этот зануда своими знаниями постоянно помогает выжить, если ты не заметила, с обидой отстранившись, освежил я девичью помять.
Для Томы это не довод. Как все самоуверенные особы, которые практику предпочитают теории, она считала, что опыт нельзя передать, можно только приобрести.
Вспомни молитву бойца из местной школы. Шепча в ухо, она вновь приблизила лицо, плотно прижавшись щекой к щеке: «Я буду заставлять себя заниматься день и ночь, ибо кто победит: кто умеет, или кто знает, как это делается?»
Думаешь, уела? зарылся я во внимающее ухо.
Тома не дала привести убийственный довод, оборвав на полуслове. Лицо лихим движением оттолкнуло мои губы и влезло в ухо своими:
Вот ты хорошо знаешь библию, хотя не знаю, зачем
Для общего развития, сразу пояснил я, чтоб не думала всякого.
Она снова оттеснила мое лицо:
А я запомнила одно: во многой мудрости много печали. Спи, мой рыцарь печального образа.
Она отодвинулась, глаза закрылись.
Сон не шел. Зная, что позади девушки обретается нахальный соблизнутель и искусатель, тело ворочалось, голова постоянно вскидывалась с проверками. Томе это надоело. Язвительно сморщившись, она показала язык и отвернулась, ее ровная спина гордо выпрямилась.