Приезжал твой старый клиент, сказал он. Расстроился, узнав, что ты продал мастерскую.
Кто именно? спросил Фергессон, отпирая дверь и обеими руками толкая ее вверх. С озабоченным выражением лица он устремился внутрь гаража. Черт возьми, сказал он. Я теперь просто не управляюсь с этой работой, когда приходится вот так отлучаться.
Харман, сказал Эл, следуя за ним.
А, «Кадиллак» пятьдесят восьмого года выпуска. Симпатичный парень с седыми волосами. Около пятидесяти.
У него цех по производству пластинок или чтото наподобие, сказал Эл.
Старик включил переноску и потащил длинный резиновый шнур по замасленному полу мастерской к «Студебеккеру», поднятому домкратом.
Знаешь это кирпичное здание на Двадцать третьей улице, сразу после Бродвея? Там, где размещаются новые автомобильные агентства? Около поворота на Озеро? В общем, он там размещается. Ему принадлежит все здание; все занимает его звукозаписывающая компания. Он делает пластинки. Прессует.
Да, так он и говорил, сказал Эл.
Он подождал какоето время, глядя, как старик ложится на спину на плоскую тележку на роликах; Фергессон умело закатился под «Студебеккер» и возобновил работу.
Слышь, сказал старик изпод машины.
Эл наклонился.
Он делает непристойные пластинки.
При этих словах у Эла по затылку побежали мурашки.
Этот парень, так хорошо одетый? С такойто машиной?
Он с трудом мог в это поверить; в его воображении рисовалась совсем другая картина. Тот, кто делает непристойные пластинки он должен быть приземистым, грязным, неопрятно одетым, возможно, в зеленых очках, с вороватым взглядом, с плохими зубами, грубым голосом, ковыряющий у себя в зубах зубочисткой.
Не пудри мне мозги, сказал Эл.
Это лишь одна из сторон его деятельности, сказал старик. Но только между нами, без разглашения.
Идет, сказал Эл, заинтересовавшись.
На них нет названия его фирмы, «Пластинки Тича». На них такая частная маркировка, то есть, я хочу сказать, вообще никакой маркировки.
Откуда ты знаешь?
Он приезжал с год назад. Уже несколько лет он приезжает ко мне чинить свою машину. Привез коробку неприличных пластинок: хотел, чтобы я их продавал.
Эл рассмеялся.
Не пудри мозги.
Я старик в одно мгновение выкатился изпод машины; лежа на спине, он смотрел на Эла. Я какоето время держал у себя эту коробку, но без толку. Там было несколько проспектов. Он с трудом поднялся на ноги. Кажется, парочка у меня завалялась. Чтото вроде проспектов с непристойными анекдотами, рекламирующих эти пластинки.
Хотел бы я взглянуть на них, сказал Эл. Он последовал за стариком в его офис и стоял, пока Фергессон рылся в переполненных ящиках письменного стола. Наконец он нашел то, что искал, в конверте.
Вот. Он передал конверт Элу.
Открыв конверт, Эл обнаружил несколько маленьких глянцевых проспектов, такого размера, чтобы их удобно было положить небольшой стопкой на прилавок. Спереди, под изображением голой девицы, значились слова «ПЕРЕЧЕНЬ ВЕСЕЛЫХ ПЛАСТИНОК ДЛЯ ЛЕТНИХ ПИРУШЕК (ТОЛЬКО ДЛЯ МУЖЧИН)», а затем, внутри, шел список названий. В самих названиях ничего непристойного не было.
Это что, песни? спросил он. Вроде Рут Уоллис?
В основном монологи, сказал старик. Один я прослушал. Там говорилось о Еве, переходящей через лед; ну, знаешь, из «Хижины дяди Тома».
И он был непристойным?
Совершенно непристойным, сказал старик. До последнего слова; никогда не слыхал ничего подобного. Его читал какойто парень. Харман говорил, что это какойто выдающийся комик, который много пишетили писал: кажется, он говорил, что тот парень умер, для всех главных журналов. Какойто понастоящему знаменитый парень. Ты бы узнал его имя. Боб такойто.
Ты не помнишь?
Нет, сказал Фергессон.
Чтоб мне провалиться, сказал Эл. Никогда раньше не видел типа, который делал бы грязные пластинки. Это же незаконно, да? Такие пластинки?
Конечно, сказал старик. Он делает и много чего другого. Но это все, что я видел, только это, и все. Помоему, он выпускает джаз и даже коечто из классики. Широкий ассортимент. Несколько линий.
Перевернув проспект, Эл увидел, что там нет адреса. Не указан производитель.
А ято подумал, что он банкир, сказал он. Или адвокат, или какойнибудь бизнесмен.
Он и есть бизнесмен.
Так оно и было. Эл кивнул.
Загребает кучу денег, сказал старик. Ты же видел его машину.
У многих, кто ездит на «Кадиллаках», сказал Эл, на самом деле в кармане ни гроша.
Тебе бы взглянуть на его дом. Я видел: я както раз его провожал. Дом у него в Пьемонте. Практически дворец. Повсюду вокругдеревья и живые изгороди. И кованые железные ворота. С торца дом увит плющом. А жена выглядит понастоящему классно. У него, по крайней мере, еще одна машина имеется. Спортивный «МерседесБенц».
Может, дом не оплачен, предположил Эл. Может, у него на дом нет почти никаких прав. Но вот одеваться он умеет, это я признаю.
И все же он бывал здесь, сказал старик, стоял и говорил со мной, и ничуть не задавался; не боялся за свой прекрасный костюм и зашел внутрь.
У некоторых парней это получается, сказал Эл. У настоящих джентльменов. Тактичность. Это свойство настоящего аристократа. Однако, подумал он, такого рода профессию он никогда бы не связал с принадлежностью к аристократии. Надеюсь, мы говорим об одном и том же парне, сказал он.
Спроси у него самого, когда он приедет в следующий раз, сказал старик. Он, скорее всего, вернется, если ему надо чтото сделать с машиной. Спроси у него, продает ли он пластинки для вечеринок.
Может, и спрошу, сказал Эл.
Он подтвердит тебе это прямо в лицо, сказал старик. Он этого не стыдится. Это бизнес. Не хуже любого другого.
Ну, это вряд ли, сказал Эл. Вряд ли не хуже любого другого, если принять во внимание, что он незаконен. Ты, наверное, мог бы засадить этого парня в тюрьму, зная то, что ты знаешь. Лучше никому об этом не говори; надеюсь, ты не рассказываешь об этом каждому встречному. Он просил об этом молчать?
Фергессон, лицо у которого вспыхнуло, сказал:
Я никогда никому ничего не говорил, кроме тебя. А теперь жалею, что сказал тебе. Убирайся с глаз долой.
С этими словами он снова закатился под «Студебеккер» и продолжил работу.
Без обид, сказал Эл.
Он вышел из мастерской на яркий солнечный свет. Я мог бы его шантажировать, подумал он. Эта мысль с быстротой молнии пронеслась через его сознание, сметая прочь все остальное и заставив его вздрогнуть.
Очевидно, Харман не делает больше непристойных пластинок; это нечто из его прошлого. Вероятно, в те дни он не был богатым, хорошо одетым, светским. Может, он тогда только начинал, ничего еще не достигнув. Это был тот отрезок его жизни, который он навсегда хотел бы скрыть от посторонних глаз.
Думая об этом, он почувствовал, что становится холодным, а потом даже еще холоднее; заметил, как на мгновение у него перестало биться сердце. Это и впрямь обращало занятие шантажом в нечто более благовидное.
Черта с два он мне скажет об этом в лицо, подумал он. Если Харман узнает, что мне все известно, он, наверное, почернеет и грохнется в обморок.
Сколачивание денег путем шантажаэто было совершенно новой идеей. Что там говорила ему миссис Лейн? Какуюто чертовщину о том, что нужно действовать, иначе упустишь шанс. Может быть, подумал он, она пророчица. Как это еще называется? Ясновидящая. Ворожея.
Это представлялось идеальной возможностью для бизнеса.
Это не требовало никакого капитала. Никаких фондов. Никаких инвестиций. Ни даже рекламы и визитных карточек. Ни налоговых льгот.
Но шантаждурное дело. Однако такое же дурное дело и бизнес с подержанными автомобилями. Все это знают. Нет ничего ниже, чем продавать подержанные машины, а он занимается этим уже годы. Что более дурношантажировать производителя непристойных пластинок или торговать подержанными автомобилями? Трудно сказать.