Вы же в тыл к финнам идёте, вам мокрыми никак нельзя, сейчас уже не лето, а мы вернёмся и обсушимся Вы главное, дело сделайте, чтобы не зря всё было!..
Хоть мы оказались на камнях, не замочив ног, но вставать и бежать, после нескольких часов болтанки было неимоверно тяжело, земля под ногами не качалась, она бодалась в ноги и вот теперь, наконец, подступила тошнота и было единственное желание тихо лечь и замереть хоть на пару часов. Но Никита и командир нас гнали вперёд. Периодически звучало, что от Салми всего в паре километров и надо до рассвета уйти в глубину леса, что тут хутора натыканы на каждой поляне. И мы бежали Хотя, надо быть честной перед собой, ту "иноходь", которую мы тогда были в состоянии изобразить, бегом наверно даже самый отъявленный оптимист бы не назвал.
В темноте, постоянно спотыкаясь, с хлещущими по лицу иногда ветками я пыталась перебирать ногами, и чтобы поменьше спотыкаться повыше поднимать колени. Но самое противное лично для меня были не бугорки и корни возникающие на пути и попадающие под подошвы, гораздо противнее были ямки, когда и так поднятая нога опускается на всей траектории готовая встретится с бугорком или просто землёй, но не встречает сопротивления и проваливается в предательскую глубину и не готовое к этому тело уже почти готово нырнуть вперёд, но надо успеть удержать равновесие, а ухватиться в темноте не за что. И если бы я была налегке, то удержать равновесие смогла бы легко, но на спине болтается рация, которую даже встряхивать сильно нельзя, не то, что падать с ней, а если я не выйду на связь, чтобы передать и получить подтверждение встречи, то всё с самого начала было зря и не имеет смысла, то есть если я сейчас умру тут, провалюсь в болото, но успеют вытащить рацию, а потом худо-бедно командир сможет выйти в эфир и передать всё положенное и выполнят задачу, то рация будет для нашей Родины важнее моей жизни
Не знаю сколько я шла-бежала ещё осознавая, что я делаю, мне кажется, что не останавливаясь я это делала несколько недель непрекращающейся ночи. Вообще, поймала себя на предательской мысли, что молю о том, чтобы скорее пришёл рассвет, ведь при свете мы носиться по финским тылам не сможем, а значит остановимся и смогу тихонечко свернуться личинкой и дать отдых избитому нагрузками телу. Несколько бесконечных недель у меня в ушах бухал мой пульс, а ночь никак не хотела заканчиваться и если мы бежали куда-то на север, то мы уже давно должны были сорваться с крутых скал Баренцева моря или Белого, не очень сильна я в географии. Ноги уже давно одеревенели, и я только едва угадываю, что под ногой мох или коряга, ямка или заросший черникой бугорок, да и подниматься они не хотят, в них уже давно нет сил В моём мешке не рация, а какой-то злой медведь, который оседлал меня, такой большой и тяжёлый. Ведь пусть она и неудобная, и квадратная, но рация должна вести себя смирно, а не скакать по моей спине, как живая и пинать меня изо всех сил, всё время сильно дёргая в разные стороны. Борьба с этой взбесившейся поклажей отнимает последние силы и порой так удачно приходятся толчки, что колени подламываются, но кто-то из темноты протягивает руку, которая помогает встать и не упасть, а потом сделать ещё один шаг
Но через какое-то время я наверно выключилась, я уже не пыталась бежать или двигаться, я уже особенно и не соображала, меня даже тошнить перестало, я просто брела куда-то или топталась на месте, меня поворачивали, направляли и я снова тупо шагала, вернее вздрыгивала ногами Сколько раз я падала, я тоже не знаю, но ощущений, что я валюсь куда-то в памяти сохранилось предостаточно и я даже каждый раз успевала обрадоваться, что сейчас я наконец упаду и буду лежать Но лечь мне так и не дали, и я снова куда-то брела сквозь хлещущую меня по лицу мокрыми холодными ветками темноту
Когда я начала приходить в себя, то осознала себя в какой-то заросшей мхом и вереском ямке в елово-осиновом диком лесу, где напротив меня едва поместились командир и наш сибиряк Авдей, ногами мы не упирались друг в друга только потому, что раскинули или подогнул их каждый. В наступающем рассвете они словно проявлялись из сумеречной полутьмы. Где ещё двое я не видела, но главное, я лежала! И не надо было никуда бежать!.. Под одеждой у меня всё хлюпало как в болоте, только горячем и очень хотелось из этого душного компресса вылезти, голова горела, кто-то опустил клапаны у моей будёновки и застегнул её мне на шее. И я первым делом едва слушающимися пальцами после нескольких неудачных попыток всё-таки расстегнула пуговицы и стянула её с головы и мокрые спутанные волосы облепили лицо, но мне было всё равно, голову обдуло прохладным ветерком и мысли прояснились.
Так, Авдей, Иван с Никитой ушли, надо определиться куда мы выйти успели. Вернутся, порешаем и тебя разбужу в дозор. Сейчас я побуду и ребят дождусь. Ты и радист спите, только сначала рацию проверьте, не стряхнули ли. Чёрт! До чего не люблю с этой хрупкой машинерией дело иметь
Сделаем! Командир! Вроде не должны, я смотрел
Проверить! Сказал! Почти рыкнул он, и как это у него шёпотом получается, не знаю. Извернулся как ящерица, мелькнул ногами и уполз. Ещё несколько секунд было слышно его тихое шуршание, а потом затихло, и лес снова застыл в тишине, только вверху с шелестом ветерок трепал листья и кроны. Это такая особенная тишина наших северных лесов, в конце осени на несколько недель устанавливается после отлёта птиц, лес словно затаился и отдыхает от летнего щебета и гомона. Больше такой тишины не будет ни зимой, ни весной, и уж тем более летом. Зимой, даже в самую тихую погоду тихо позванивают осыпающиеся снежинки, звонко стукают замёрзшие веточки, где-то чего-то хрустнет, где-то сорвётся и осыпется вниз с громким шелестом или глухим бухом снежная шапка с ветвей или от сильного мороза будут потрескивать земля и деревья. А сейчас как раз такая глухая тишина
Мета! Давай рацию
Только теперь до меня дошло, что же мне так неудобно, это у меня сзади косо приткнулся куб рации в мешке и вдавился углом в спину. Я завозилась и выпуталась из лямок, передвинув мешок в сторону. Сил его поднять не было. Авдей тоже завозился, а я наклонилась и попыталась развязать узел на горловине мешка. Вроде ведь петлёй завязывала, а вот ведь гад такой, затянулся узел. Пальцы цепляют узел, но сил сжать их нет и ногти соскальзывают чуть дрожа. Я снова пытаюсь, и опять не ухватить Авдей тихо отводит мои руки и одним движением развязывает мешок, оказывается петля и осталась, просто я не увидела хвостик её и стала дёргать узел.
Ничего! Меточка! Не робей! Ты молодцом у нас! Выдержала! Не каждый мужик бы смог, а ты дошла! Сейчас я вытащу. А ты уж проверяй свои радистские дела
Он ловко стянул с рации мешок, даже стало смешно, словно не вынул, а как чулок с ноги, так ловко снял с неё мешок. Я развернула одеяло, и тряпки в которые рация завёрнута, внимательно оглядывая прежде всего, не промокло ли где-нибудь, по тряпкам это лучше всего видно будет, ведь у меня ещё и щель есть, хотя про герметичность крышки говорить глупо. Потом осматриваю крашеный фанерный корпус от сколов и трещин, и для надёжности не только смотрю, но и оглаживаю ощупывая, ведь на ощупь иногда быстрее трещину почувствуешь. Но не сейчас наверно, пальцы деревянные и подрагивают, чувствительность как сквозь вату, но я упрямо продолжаю со всех сторон. Вроде всё нормально. Можно попробовать включить. Щелчок тумблера включения такой громкий и звонкий, что, кажется, на весь лес треснуло. От неожиданности чуть не вскрикнула, едва сдержалась. И в тот же миг задержала дыхание, со страхом ожидая пока прогреются лампы и как завороженная смотрю на ожившую стрелку вольтметра. Внутри корпуса тоненьким писком запела какая-то нагревающаяся лампа, где-то сухо щёлкнула искра статического разряда, и даже не описать какое это счастье слышать звуки пробуждающегося механизма, наконец ожила, загорелась лампочка готовности к работе, я надела на ухо наушник, воткнула в гнездо антенны конец отвёртки и чуть повернула верньер настройки, услышала шелест, треск и какую-то далёкую морзянку Уф! Работает! Улыбаюсь и киваю напряжённо глядящему на меня Авдею, он тоже расплывается в улыбке. Выключаю. У нас всё хорошо! Он споро помогает снова упаковать наш драгоценный кубик в тряпичные вещи и одеяло, я развожу горловину мешка, и он её ловко опускает внутрь. Быстро завязывает горловину и, сунув мне в руку, чёрный сухарь посыпанный солью, поворачивается, и тут же слышу его сонное сопение