Всего за 165 руб. Купить полную версию
Какая там полиция старый граф безнадёжно махнул рукой. Отсюда до самого Можайска ни одно исправника не сыскать!
Тогда перепороть! предложил поручик. Для этого исправник не нужен.
Погоди, Никита. граф тяжело поднялся с кресла, ишиас ещё давал о себе знать. Ну, пропишешь им ума в задние воротатак ведь не пойдёт впрок! Только озлобятся, а ведь нам ещё мать с сестрой вывозить, добро какое ни то Стоит ли?
Так что же, спускать?
Зачем? удивился Андрей ИльичПобьёте Буонапартия, вернёмсятогда и спросим за всё. На каторгу пойдёт, негодяй!
А ежели, сбежит?
Скатертью дорога. Подохнет где-нибудь под забором, нам же меньше хлопот.
Ростовцев задумался. В словах отца, несомненно, имелся резон.
Маленький отряд успел в имение раньше фуражировесли верить дворне, которую старый граф рассылал по окрестностям, французов поблизости пока видно не было. А вот настроения бобрищевских крестьян внушали опасение: они собрались на сход, продолжавшийся без перерыва уже вторые сутки. Заводилой выступил староста Аким: уговаривал никуда не уходить, убеждал, что «и под хранцузом жить можно, а добро своё, потом и кровью досталось.
Разорить недолго, а дальше что? Баре, известное дело, в Москву сбёгнут, а намс голоду пухнуть?» В общем, по мнению «лазутчиков» «продался с потрохами супостату и мутит обчество, иуда»
Наслушавшись этих речей, мужики осмелели. Кто-то предложил потребовать от барина раздать господское зерно по дворам«им-то всё одно теперя ни к чему». Идея нашла отклик, зазвучали призывы идти разорять усадьбу, и только появление пяти вооружённых до зубов кавалеристов остудило горячие головы.
Дурачьё вы тёмное, лапотное! Завтра, а то и сегодня здесь будет отряд французских фуражировограбят дочиста, а кого и убьют! Собираться надо и уходить, а вы бунтовать удумали!
Корнет Веденякин, вовремя осознавший, что если позволить действовать Ростовцеву говорить, дело может принять скверный оборот, попытался взять роль посредника на себя. Пока получалось у него неважномужики переминались, переговаривались, но продолжали гнуть свою линию.
Ничо, барин, как-нибудь переживём мы хранцуза. заговорил Аким. Давеча вот, мужики из Куркина приезжали, так у были енти фужеры. Сказывали: обходительные, дурного не делали, за взятое заплатили без запроса казёнными бумажками. Даже серебро, говорят, давали. Так чего ж нам от них бежать?
На каторгу захотел? взревел, не выдержав, поручик. За соспешествование и всякое иное содействие врагам престол-отечества Сибирь полагается, навечно!
А ты не пужай, барин. насупился староста. Мы, чай, пуганые. Своих, так и быть, забирай, мешать не станем. А нас не замай, сами как-нибудь
Веденякин покосился на Ростовцева. На того было страшно смотреть: на почерневшем лице ходили багровые пятна, из-под густых бровей глаза метали молнии, пальцы судорожно сжимали рукоять сабли.
«ну, сейчас начнётся! Аким, подлец, уверен в себевон, даже шапку не снял перед господами»
Корнет не ошибся. Поручику до зубовного скрежета хотелось прямо сейчас, без промедления, перепороть дюжину зачинщиков, а коли станут сопротивлятьсявздёрнуть на осине.
Так они, небось врут, эти куркинские!
Не Аким помотал головой. Они бумажки показывали, которые эти сигнации. Настоящие, новенькие, ажно хрустят!
Настоящие и неттебе-то почём знать? презрительно усмехнулся корнет. Позаритесьпотом не жалуйтесь, что остались без портков!
Не боись, барин, не будем. А вы езжайте себе с Богом, не доводите до крайности
Эта неприкрытая угроза, как и нагловатый блеск в глазах старосты, переполнили чашу терпения поручика.
Ну, хватит болтовни! Ты и ты он ткнул пальцем в ближайших мужиков. Вяжите подлеца, и чтоб покрепче!
Назначенные неохотно вышли вперёд и стали распоясыватьсяно под тяжёлыми взглядами из толпы замялись и попятились. Это было открытое неповиновение: Ростовцев уже прикидывал, кого рубить первым, когда из-за крайней избы выскочил, размахивая руками, расхристанный, всклокоченный, вопящий во всю глотку мужик.
Климка, и дядька Пров с сынишкой возвращались из Вязьмы захлёбываясь, рассказывал новоприбывший. Глядь, а на пригорке, там, где бор еловый к самой дороге подходит, дом стоит! Каменный, навроде барского, только поменьше, на крыше загогулина какая-то торчит, из проволоки. И диво-то какое: весь двор снегом завален, ажно по пояс!
Врёшь неуверенно сказал Ростовцев. Мысли о репрессиях его, похоже, оставили. Врёшь ведь, каналья! Признавайсяте, двое, небось, пьяные, лыка не вяжут?
Ни-ни, ни синь пороху, вот те крест! мужик поспешно перекрестился и замотал головой. А потом, сказывают, люди какие-то чудные из дома того вышли и на них накинулись. Бесы, наверное, а с ними сущая чертовка: кожа бурая, нелюдская, в волосьях козюли, лопочет не по-нашему! Ну, мужики, ясно дело, спужались и бежать, даже телегу с конём бросили, болезные Полдня сидели в лесу, боялись носа показать. Потом пробрались огородами к моей избе, в окошко постучались и всё, как есть, обсказали!
А что сами-то не пришли? спросил Веденякин.
Так это страху натерпелись, теперь каждого куста боятся. Сомневались: а вдруг те беси уже туточки?
Надо пойти, глянуть что там за невидаль такая. решительно заявил Аким. Вот что, мужики: берите ослопы, вилы и встречаемся у околицы. И Прова с Климкой волоките, пущай покажут
А мальца брать?
Не надо, на кой он нам?
Мужики стали расходиться, неуверенно оглядываясь на Ростовцева со спутникамите так и не слезли с сёдел, а стояли верхами возле колодца, обычного места деревенских сходок.
Аким обернулся на поручика.
Вы как, барин, с нами? У вас, вона, и сабли, и пистоли, и даже ружжо имеется. Поможете мужичкам, ежели что
Картузна самом деле, старую солдатскую фуражку без козырька, она на этот раз стащил с головы и мял в пальцах.
Эк ты запел Ростовцев усмехнулся. Нет уж, друг ситный: коли бунтовать горазды, то и с бесями сами разбирайтесь как-нибудь. А мне недосуг с вами по кустам бегать. Непременно эти двое пьяные, наплели невесть что. Надо ещё выяснить, за какой такой надобностью они в Вязьму ездили, коли там супостат? Ты, часом, не ведаешь?
Веденякин усмехнулся. Судя по тому, как смутился староста, он очень даже ведал. А может, даже и отправил свои товары вместе с теми двоимиотчего ж не продать, ежели французы готовы платить за провиант серебром и ассигнациями? Мужик есть мужикдремуч, глуп, что ему страдания Отечества?
Он тронул Ростовцева за рукав.
В самом деле, поручик, поехали отсюда. Нам ещё ваших вывозить из усадьбы, а фуражиры, и правда, вот-вот нагрянуть могут, ежели, конечно, тот француз не соврал. А зачем ему врать, перед смертью-то?
Ладно, уговорил Ростовцев крутанул на месте коня, едва не снеся крупом старостутот едва успел отскочить в сторону. А тебе, Аким, вот что скажу на прощание
Он ткнул рукой, с запястья которой, свисала плетёная казачья нагайка, вверх, в облака. Поручик чувствовал, что охватившая его злость на этого, в сущности, неплохого и по-своему неглупого мужика, отступила, и осталась только жалостьжалость к его темноте и жадности, которые, и правда, могут довести до Сибири.
Господьон, знамо дело, всё видит, и каждого судит по его прегрешениям. Но то будет после смерти, а покуда живнайдётся и здесь, кому спросить за все твои грехи. Так что думай, Аким, крепко думайнебось, не поздно пока за ум взяться, покаяться!
«Я умоляю, как человека,
Эй, генацвале, слушай меня!
Без кинжала, нет абрека,
Нет джигита без коня»
пропел я. Коня тебе взять не позволили, так хоть кинжалом решил обзавестись?
Слушай, какие джигиты-шмигиты, а? немедленно обиделся Рафик. Я тебе что, грузин, чечен? А нож пригодитсяты, вон, с наганом, Гене винтовку дал, даже у тётки твоей ружьё! А мне что же, с голыми руками ходить? Нехорошо это, брат, нечестно!
«ну даКавказ есть Кавказ, война есть война. Стоит только ею запахнуть, и у любого, даже у интеллигентного армянского студента, руки сами тянутся к холодной стали» Я вспомнил фотографию, которую Рафик прислал мне в девяносто втором. Улыбающийся, бородатый, в замызганном камуфляже, со «Стечкиным» на боку и РПГ-7 на плече, он позировал на фоне подбитого азербайджанского Т-64. Письмо добиралось до меня долго, не по почте, с оказиейи когда я рассматривал этот снимок, то ещё не знал, что он подорвался на «лягухе» и валяется в госпитале без обеих ног