Унтер Сорокин выглянул из двери, где происходила выдача жалованья, и громко выкрикнул:
Ванька, а ну, давай сюды поскорее бяги, чего ты там, у энтого плетня жмёшься? Все наши уже деньгу свою получили, один ты только остался!
Невысокий худенький егерь, робко переступил порог и встал возле стола, за которым сидел писарь и командир полуроты.
Так, Яшин, ты у нас без году неделя в егерях, только вот недавно из пехотного полка сюды перешёл, потому не удивляйся, что тебе меньше, чем всем другим, жалованья получать, важно пробубнил Павел Фомич. Позже, после всех энтих праздников ко мне зайдешь. Прошение с тобой мы составим, дабы твои остатки от жалования в Ингермаландском пехотном сюда бы, к нашей выдаче передали. Вот он, твой рубь семьдесят, и это уже за саму егерскую службу тебе к выдаче причитаются, и писарь выложил перед рядовым большой серебряный кругляш с профилем императрицы, полтину и ещё два гривенника. Расписывайся вот здесь, и он, поставив на разлинованном листе со столбцом фамилий жирную галочку, вложил обмакнутое писчее перо в руку рядовому.
Ваня долго сопел и, наконец, прицелившись, нарисовал жирный крест, умудрившись его ещё при этом размазать и поставить рядом большую кляксу.
Да ёшки-матрёшки, экий же ты увалень, Яшин! в сердцах бросил Осипов. Весь канцелярский формуляр мне разом попортил!
Да ла-адно, он ведь грамоте-то не обучен, Фомич, ну чего ты ругаешься, усмехнулся Хлебников. Ничего, совсем скоро, и полгода не пройдёт, не хуже прочих будет свою фамилию напротив в столбце формулярного списка выводить. Правда ведь, Яшин, будешь грамоте со старанием теперь учиться?
Так точно, ваше благородие, громко гаркнул Ванька. Виноват, буду стараться!
Ну, вот видишь, все такими, как он, раньше были, а сейчас даже и прошение многие могут самолично на гербовой составить. А кое-кто даже и простейшую съёмку местности делать обучился. Всему своё время, и этого тоже всему научим. Ступай, ступай, Яшин!
И дай-то Бог, согласился писарь, присыпав песком из посудинки чернильную кляксу и размазанный крест. Всё, ваше благородие, с третьим плутонгом мы закончили, последний теперь, четвёртый у нас только остался. А потом только оружейники и тыловая группа. Может, сразу закончим, чтобы нам до ужина потом не возиться?
Давай, махнул Славка. Емельян Архипович, с твоими у нас всё, обратился он к стоящему у входной двери унтеру. Зови себе на смену Зотова. Пусть теперь он своих егерей на получение жалованья представляет. А ты, как мы и обговаривали, проследи, чтобы порядок в плутонге был, сам ведь разумеешь, деньги выплачены немаленькие. Многие из старичков хорошие премиальные за последние бои получили.
Так точно, господин прапорщик, кивнул понимающе унтер-офицер. Не извольте беспокоиться, мы вас не подведём! И по кивку офицера вышел за дверь.
Зотов, Зотов, Матвеич! Иди давай в избу быстрей, тебя там их благородия зовут, своих представлять на жалованье будешь! донёсся его крик уже с улицы.
Алексей второй день готовил свою форму к высокому приёму. Пришлось существенно потратиться, дабы привести её в надлежащий парадный вид. Вроде и всё в ней было в порядке после того, как он забрал её от городского портного, но чего-нибудь да находилось, что-нибудь да требовало для особой подгонки или поправки. Назавтра к обеду в лучшей ресторации города «Bouillon» у Жозе Гастара главнокомандующий Первой Дунайской армии генерал-фельдмаршал Румянцев Пётр Александрович давал большой приём, и капитану-поручику Егорову было предписано там всенепременно быть. Дело это было нешуточное. На такие мероприятия чином ниже подполковника не приглашали, а тут какой-то обер-офицеришка, командующий егерской ротой. Но на то были свои причины, и о них Лёшка уже догадывался.
Ваше благородие, мундир наглажен, сапоги начищены и смазаны. Чакчиры[2] мы как следует навохрили, докладывал Потап Савельевич. Завтра ещё раз все пуговицы до блеска натрём, чтобы они огнём на мундире горели, и вы у нас краше любого гхенерала будете! У парика тоже к обеду букли накрутим и косу как надо на нём выправим.
Ваше благородие, извиняйте, что встреваю, тут вот ещё какое дело, Карпыч, откашлявшись, мялся у порога. Робята слышали, что у вас особенный гхенеральский приём назначен на завтра. И вот передали через меня вам кое-чаво. Хотели вроде ка, к вашим аменинам всё вот энто придержать, да зачем же тянуть-то теперяча?!
Чего там такое? Алексей с интересом посмотрел на переминающегося с ноги на ногу старшего унтер-офицера своей роты.
Да, вот это тут, вы же с их высокоблагородиями и с их превосходительствами будете в одной зале перед самим фельдмаршалом стоять? Они-то, чай, там все расфуфырятся в золоте да ещё и в шелках богатых, а у вас-то, у нашего командира, зато вона чего будет, и вовсе даже не хужее ихнего, и он с важностью достал из-за пазухи своего мундира какой-то матерчатый свёрток.
Лёшка развернул шёлковый, расшитый золотом платок, из тех, что высокие османские сановники повязывают поверх поясного ремня. В его руках был тёмно-дымчатый с красивым голубоватым отливом, почти что чёрный волчий хвост. Эдакая необычная расцветка меха была крайне редкой. Один лишь раз видел Лёшка именно такой, на голове у командира элитной османской гвардии в виде его восточной шапки-малахая.