Бывало, иду по улице, услышу шаги за спиной, обернусь мигомне он ли?
Уж ребята повыросли, школу окончили, дочь в техникум фармацевтический поступила, а я, как ни стараюсь, не могу его из души вырвать.
Мать ворчит на меня:
Ты что, обет на себя приняла? Пока еще не совсем состарилась, подумай о том, как тебе жизнь устроить.
А я только отмахиваюсь. Никто мне не мил, ни на кого глядеть не хочу. Все чего-то жду, на что-то надеюсь
Как-то по душам с Петуховым побеседовала, с бывшим директором МТС, он теперь у нас РТС заправляет.
Какой комбайнер был, какие руки! говорит.
Да, отвечаю, второго поискать.
А он мне в ответ:
Никогда у меня в партийном деле выговора не было, я себе сам его записал, потому что я один во всем виноват.
Чем же? спрашиваю.
Я его много старше был, сам должен был тогда понять, чем это все кончится. Надо было вовремя на него повлиять, эгоизм да зазнайство его сдержать, а я только об одном думал: вот какого орла вырастил, и моя заслуга в этом, не чья-нибудь, а моя! Я из него героя растил, во всем ему потакал, а в душу так и не догадался заглянуть.
И я виноватая, говорю. Мне бы его удержать, помочь бы, а я его своей рукой оттолкнула
Но, как говорится, чему быть, того не миновать. Поехали с нашей РТС четверо комбайнеров в уральский колхоз на помощь, у нас с этим колхозом договоренность была, каждую осень от нас механизаторы к ним на уборку ездили. Поехали, стало быть, они, и вдруг, недели через две, один из них матери письмо присылает, и между прочим пишет: «Здесь, в соседнем совхозе, по слухам, наш земляк работает», ну и называет Виктора по фамилии. Только пишет, что он его не видел, потому Виктор, говорят, болеет
Прослышала я про это, бросилась к Петухову. А он мне сразу же:
Поезжай, Ксюша, узнай, что там с ним
Я собралась, поехала. Сперва в этот самый колхоз, а оттуда уже в тот совхоз, где Виктор работал. Но его не застала, оказывается, в больнице, в районе.
Яв больницу, в приемный покой.
Есть у вас такой-то?
Есть, в терапевтическом отделении лежит.
Что с ним?
Тяжелый артрит, говорят и поясняют:Острое костное заболевание.
Неприемный час был, доктора отделение обходили, потому меня сразу и пускать не захотели. Пришлось обождать.
Что только я за эти часы передумала, что пережила, словами и не перескажешь. До того задумалась, что сестре медицинской несколько раз меня окликнуть пришлось, пока я услышала.
Идемте, говорит. Халат возьмите в раздевалкеи на второй этаж.
Я его сразу и не признала. Если бы сестра не показала его мне, ввек не узнала бы. Лежит на койке, у окна, маленький, ссохшийся, словно головешка, лицо с кулачок и шея тонкая-тонкая.
Подошла я к нему, он голову повернул.
Ты? спрашивает. Неужто ты, Ксюша?
А у меня и слов нет. Гляжу на него, плачу. Не хочу плакать, слезы сами льются. Вот, думаю, и встретились мы. Без малого пятнадцать лет прошло.
Он руку поверх одеяла выпростал, я его за руку взяла, а он морщится:
Тише, Ксюша, больно мне
Вконец он больной, какую косточку ни возьми, каждая ноет.
Рассказал он мне о себе, как эти годы жил. Много где побывал, только нигде подолгу не задерживался. То в одном совхозе, то в другом, на завод как-то поступил, да уволился, к земле его тянуло. А потом заболел, простудился сперва, простуда в суставы ударила да так третий год и держит, не отпускает. То и дело в больницу кладут его, полечат малость, выпишут, потом снова приступ
Говорит это он мне, сам с меня глаз не сводит.
А ты все такая же, Ксюша, красивая
Я сквозь слезы смеюсь в ответ:
Красивая А сам и не вспомнил ни разу!
Гляжу, и у него слезы в глазах закипели.
Если бы ты знала, говорит, как я к тебе рвался, как о ребятах тосковал.
За чем же дело стало? спрашиваю.
Молчит. Ну, я понимаю, не мог он через гордость свою переступить, и хотел, может быть, да не мог. Силы не хватило.
Не спросила я, он сам сказал, что жизни своей так и не устроил. Были у него женщины, признался мне, с одной даже полтора года прожил, а потом ушел. Говорит, не мог меня позабыть.
Показала я ему карточки детей, глянул и глаза закрыл, словно от боли.
Совсем большие стали, шепчет.
До самого вечера все говорили мы с ним, наговориться не могли. Будто опять вернулось прошлое, когда мы только что поженились и нам дня и ночи не хватало всласть наговориться.
Две недели пролежал он в больнице, и каждый день я к нему как на работу ходила. Меня там одна санитарка приютила, ну, я у нее только что ночевала, а так с утра до вечера у него. Ко мне в палате все привыкли, вроде за свою почитать стали, я кому в ларек за папиросами сбегаю, кому письмо прочитаю, кого просто так послушаю да что могу присоветую. Сам главный врач, серьезный такой мужчина, его в больнице все боялись, и тот мне как-то говорит:
Давайте уж, так и быть, вас в штат зачислим
Наконец собрались мы, решили домой ехать. Он поначалу не хотел, совестно ему было, чтобы все увидели, каким он стал, но я уговорила. А тут от дочки письмецо мне пришло.
«Дорогие мама и папа! Когда же вы приедете?»
Я ему письмо это показала, читает он, сам от меня глаза воротит. Такой он на слезу слабый стал, просто удивительно!
Поехали мы. Я телеграмму домой дала, Петухов на станцию за нами свою «Победу» прислал.
Дома нас мать моя встретила, увидела его, не сдержалась, охнула.
Ой, говорит, сынок, до чего ж тебя жизнь-то пообглодала!
На другой день дочь приехала, тоже глядит на него, глазам не верит, видать, не думала отца таким встретить.
Сыновей я перед этим в армию проводила, мы с ним вместе им письмо отписали, оба нам ответили, пишут, что очень, мол, рады, пусть папа только скорее поправляется.
Да куда там. Он день ходит, три лежит, нет у него в теле ни одной косточки способной, пальцы на руках скривленные, ровно их кто насильно погнул, идетноги едва-едва ставит, сам пальто надеть не может, пуговицы и те я ему застегиваю. Гляжу на него, думаю: «Как же это ты, бедный, без меня жил?»
И ни досады, ни злостиничего во мне, сколько ни ищу, нетуодна жалость. Если ночью когда со сна застонет, во мне болью отзовется.
Опять он слег, мы его с Петуховым в больницу положили. Пробыл он в больнице месяц, потом в санаторий его устроили.
Все Петухов старался. Правда, врачи говорят, никогда ему уже не поправиться, очень у него болезнь серьезная, все суставы пораженные, а все-таки ему в санатории полегчало. Сам даже письмецо мне отписал, приезжай, мол, Ксюша, очень я по тебе соскучился, навести меня.
А я быстрая, собралась, поехала. Побыла у него в санатории неделю, теперь обратно домой еду. Он, должно, в санатории этом еще месяца полтора, а то и больше пробудет. Акурат к декабрю вернется, когда сыновья с действительной на побывку приедут
3. Кольцо Нибелунгов
Женя любила читать книги с конца. Возьмет книгу и, не заглядывая в начало, первым делом раскроет последнюю страницу. Потом глянет в середку, страницы говорят о неизвестном, непонятном, и вдруг одно слово, одна какая-то фразаи уже тянет читать дальше, и не хочется отрываться, пока не дойдешь до конца. А потомпотом можно перейти и к началу.
Брат смеялся над нею:
Чудачка, разве так можно?
Можно! упрямо отвечала Женя. Мне так удобнее.
Он пожимал плечами. Если удобнее, пожалуйста, читай, мне-то что?
Привычка сохранилась по сей день. И не только тогда, когда читала книги. Если случалось ей вспоминать свою жизнь, она вспоминала ее так, словно читала незнакомую книгу, с конца, с середины, и лишь потом бралась за начало.
Чем старше она становилась, тем чаще мысли обращались к детству. Может быть, потому, что та худенькая, длинноногая девчонка, выдумщица и непоседа, казалась порой чужой, незнакомой, и еще потому, что хотелось хотя бы ненадолго окунуться в далекий, беззаботный, легкий, навсегда ушедший мир.
Стучали колеса. Невидимые в темноте, летели за окном леса и поля, безвестные реки, дорожки, ведущие неведомо куда.
Женя закрыла глаза. Так было лучше вспоминать. В голове проносились, словно поезда, отрывистые, беспорядочные воспоминания. И вдругбудто фраза, выхваченная из середины, внезапно удивившая: