Вполне, сказала Женя. Я ведь тоже медицинский работник.
Вы? Кто же? с живостью спросил он.
Сестра.
Он молча, несколько мгновений смотрел на нее, молитвенно прижав руки к груди.
Милая, проникновенно зашептал он, как мне нужна сестра! Если бы вы только знали, как нужна!
Неожиданно выдвинул из-под скамейки самый свой большой чемодан, раскрыл крышку:
Смотрите, коллега! Всю Москву обегал, пока достал, шприцы! Видите, венгерские шприцы! А это вот чешский фонендоскоп, вы только посмотрите, только гляньте!
Он соблазнял ее, как Мефистофель.
А там, наверху, он показал рукой, там медикаменты. Я достал все, что хотите, и серпазил, и ресерпин, и пчелиный яд, и хлороформ, даже рутин с метионином. День и ночь бегал, сколько порогов обил, однако достал! Все, что душе угодно, только сестры не мог достать, нет ееи все тут. Что тут будешь делать?
И вот разом исчез крепкий хозяйчик с хищными руками, и домика под Москвой с садом нет, как не бывало, и руки у него совсем не хищные, и откуда это она взяла, что в глазах его особенный блеск? Глаза как глаза, по-старчески выцветшие, совсем не злые, скорее добродушные, и, наверное, к нему охотно ходят больные, подробно поверяя свои хворости, а он слушает и молча кивает:
Это ничего. Это мы вылечим
И все то, что Женя придумала про толстуху, сидевшую напротив доктора, на нижней полке, тоже в конце концов оказалось ошибкой.
Женя смотрела на нее, невольно любовалась свежей блестящей кожей, темными волосами, лишь на висках чуть припудренными сединой, открытой и ясной улыбкой.
Румяная, круглолицая, в ушах янтарные, словно мед, сережки, а до чего, видать, добра, до чего довольна жизнью!
И все у нее ладится, все дается легко, походя, потому и улыбается так охотно и часто, блестя сплошными белыми зубами, и медовые сережки вспыхивают в ушах, так и хочется лизнуть языком, попробовать на вкус, и вся она лучится, словно бы переливается на свету.
«Счастливая, без зависти решила Женя, хорошо ей живется должно быть, она и не представляет, что могла бы жить иначе»
Почему-то, глядя на соседку, Жене виделся теплый семейный стол, лампа в голубом абажуре, детские головки вокруг стола и тот, веселый, большой, добрый, кто под стать и хозяйке и ее уютному дому.
Поезд остановился. Вечерело, но было еще светло, в небе стоял бледный месяц, то ли взошел только что, то ли позабыл вовремя скрыться, а теперь, к вечеру, ему вроде и не полагалось погаснуть.
Астахове, сказал старый доктор, глядя в окно. Большая станция, по-видимому.
Шумел перрон за окном. Пробегали в разные стороны носильщики в высоких, с длинными козырьками фуражках; пронзительно звеня, взад и вперед разъезжала автотележка, доверху груженная чемоданами и ящиками.
Не угодно ли закусить? спросил доктор Женю и ее соседку, со старомодной вежливостью обводя вокруг себя рукой. Прошу, не обессудьте.
Он выложил на столик остатки жареной курицы, огурцы, помидоры, розовое, нарезанное кубиками сало, соль в стеклянной мензурке.
Толстуха, которая казалась Жене самым счастливым человеком на свете, улыбнулась:
Неохота сейчас. Спасибо.
Однако она пригладила волосы, села рядом со стариком. Женя подумала, тоже спрыгнула со своей полки.
Женщина подвинулась, с добрым, ненавязчивым любопытством оглядела ее.
Вблизи она казалась старше, но все равно красивойсоболиные брови, серые, лучистые глаза, на тугой щеке ямочка.
«А какой, наверно, была в молодости!»подумала Женя.
Женщина словно угадала ее мысли.
Смолоду я быстрая была, как огонек, сказала она, ни к кому не обращаясь. Сама за собой, бывало, не угляжу, не поспею Она вздохнула и вдруг произнесла с неожиданной страстью:И куда наши дни уходят, кабы знать? Куда?
Никуда, просто ответил старик, раскладывая на салфетке ломтики пирога с маком. И вообще, друг мой, меньше предавайтесь философии, а больше следите за текущим днем.
Он подцепил вилкой кусок пирога, галантно преподнес ей:
Прошу отведать
Потом преподнес пирог Жене:
Коллега, прошу.
Пирог был и в самом деле вкусный.
У меня с собой много всякой всячины, сказала Женя. И вафли, и колбаса, и рыба копченая
Он поднял руку:
Успеете выложить все, что есть. Нам еще долго ехать.
И то правда, вздохнула красивая толстуха.
Знаете что, сказал он, прежде всегопознакомимся. Меня зовут Аркадий Аркадьевич.
А меняКсения Степановна, сказала соседка.
МеняЕвгения Петровна. Женя засмеялась: ее почему-то никто никогда не называл еще по имени-отчеству. Нет, поправилась она, просто Женя.
Так вот, просто Женя, сказал Аркадий Аркадьевич, придвигайтесь ближе и вкушайте. А потом будем говорить о жизни и о ее превратностях.
Это можно, сказала Ксения Степановна. О жизни поговорить любому в охотку.
Соболиные брови ее сошлись на переносице. Она задумчиво покусала яркие губы.
Мне последние годы довелось поездить. И знаете, что я вам скажу? Почему это в дороге как-то всегда охота и о себе поведать и других послушать?
Повторяю, почти строго заметил Аркадий Аркадьевич, меньше философствуйте, лучше ешьте!
Что-то негромко лязгнуло под вагоном, и поезд, мягко качнувшись, неторопливо отошел от станции.
Проплыл мимо фонарь, свет его скользнул по лицу женщины, на миг блеснул в медовой сережке, а потом все чаще, все быстрее застучали колеса и понеслись в обратную сторону деревья, дома, портальные краны, похожие на диковинных зверей с непомерно длинными шеями.
Далеко едете? спросил Аркадий Аркадьевич, убирая оставшиеся помидоры и соль.
В Кураково, под Иркутском, ответила Ксения Степановна.
Это недалеко от нас, всего триста километров, сказал Аркадий Аркадьевич. А вы? обратился он к Жене.
Я на целину, в совхоз «Сиреневый бульвар». Слыхали?
Слыхал. Далеко забрались, отсюда не видать.
Далеко, согласилась Женя.
Вошел молодой проводник в белой тужурке, держа на вытянутых руках поднос со стаканами чая.
Чай пить будете? спросил он.
Непременно, ответил за всех Аркадий Аркадьевич.
Женя порылась в своем чемодане, вынула коробку конфет.
Попробуйте, московская новинка, называются «Мичуринские».
Ксения Степановна, привстав, задернула занавеску на окне.
Так уютнее, пояснила она.
Женя взглянула на нее, улыбающуюся, как бы излучавшую каждым своим жестом радость жизни, не сдержалась, сказала прямо:
Какая вы, наверно, счастливая!
Кто, я? спросила Ксения Степановна.
Задумавшись, она как бы решала про себя, счастливая она или нет.
Наверно, и вправду счастливая.
Это хорошо, серьезно сказал Аркадий Аркадьевич. Это, знаете, просто великолепно, когда человек сам себя считает счастливым. Значит, он по-настоящему счастлив.
А я не спорю, сказала Ксения Степановна. Только трудное у меня счастье, досыта выстраданное.
Она придвинула к себе стакан, взяла конфету из Жениной коробки.
Трудное счастье, повторила Женя. Разве бывает такое?
Бывает, убежденно ответила женщина. Почему же нет? И очень даже, по-моему, часто.
2. Рассказ Ксении Степановны
За мной смолоду многие ребята, прямо скажу, ровно привязанные ходили. Теперь, конечно, меня и не узнать, какой стала, а лет двадцать томупоглядели бы вы! Сама иной раз гляну на фотокарточку свою старую, и не верится: неужто это я такой была!
Ну и вот, просто отбою не было, пойду на вечерку куда или в клуб на танцы, всем девчатам обидно: ребята вокруг меня стаями вьются, а возле них никого, пусто. Девчата злятся, меня смех разбирает, и никто мне не нравится, ну хоть бы один кто-нибудь. Мать, бывало, скажет: «Погоди, придет твое времечко, запляшет подушка под головой, повздыхаешь да поплачешь не раз». А я смеюсь в ответ: «Охота была!»
А потом поехала я учиться в школу механизации сельского хозяйства. Это в другой район, от нашего села километров за девяносто, и там повстречалась с Виктором. Я вам фамилии его не назову, про него раньше часто очень в газетах писали, и портреты его печатали; наверное, кому из вас пришлось о нем читать или слышать. А тогда он со мной в этой школе на комбайнера учился. Я на трактористку, он на комбайнера. Только я еще мало чего в ту пору понимала в технике, а он уже два года к тому времени комбайнером проработал, и в школу его послали мастерство повышать.