Ты что, боишься? Заходи, у меня подождешь. И, помолчав, с улыбкой прибавила:Посмотришь, как я живу.
Вместо ответа я повернулся и бросился бежать по лестнице вниз. И только на третьем этаже услышал, как наверху захлопнулась дверь
6
Так сидел я на подоконнике, строгал, думал и поглядывал то на Тоню, то на железную лестницу, украшавшую брандмауэр, и было у меня предчувствие, что сегодня что-то обязательно должно случиться.
Тут со стороны «постройки» послышались отчаянные крики. Я спохватился, посмотрел на детскую площадкупесочница была пуста и бабушка Сидорова исчезла. А за забором «постройки» вопили так, как будто там кто-то кого-то убивал. Я бросил строгать, спрятал нож, посмотрел на Тоню.
Может быть, в котлован свалились? сказала она издалека, как будто ждала моего вопросительного взгляда. Там глубоко.
Я встал и пошел, потом побежал к забору «постройки».
Ну разумеется: как можно рассчитывать, что двое пятилетних детей будут целый час копошиться в песочке? Картина, открывшаяся мне через пролом в желтом заборе, была ужасающая: среди обломков досок и кирпичного крошева разлита была широкая лужа свежего вара, солнце достаточно его размягчило, и в самом центре этой черной блестящей лужи лежал на спине, махая руками и ногами, как жук, кудрявый чистенький Сидоров. Мой Максимка, благоразумно проложив мосточек из тонкой доски, добрался до попавшего в беду приятеля и усердно тянул его за ногу, а огромная бабушка Сидорова, голося: «Ах, что деется! Ах, что деется!», приплясывала на краю лужи в одной тапке: другая увязла в смоле и снялась с ноги. Сидоров, прилипший даже затылком, визжал как поросенок:
Затя-агивает меня! Затя-агивает!
Не бойся, не затянет! крикнул я, пролезая через пролом. Там мелко!
Невдалеке на кладке первого этажа сидели и хладнокровно курили двое молодых парней-строителей. Они не спешили на помощь и по-своему были правы: возле пролома на заборе висело соответствующее объявление, даже два, насчет «ходить по территории» и обращение к взрослым. Но во-первых, пролом давным-давно можно было бы и заделать, а во-вторых, хорошо ли злорадствовать, когда мучаются старушка и ребенок?
Завидев меня, Максим бросил ногу Сидорова, и она, естественно, тоже влипла. Я схватил братишку под мышки, перенес его на безопасное место, подшлепнул для порядка и пошел спасать второго. Тот перестал визжать и, протягивая ко мне руки, бессмысленно повторял: «М-мы М-мы» О чем тут говорить? Напугался ребенок. Я наклонился, осторожно отлепил от вара локон за локоном сидоровской прически, вызволил страдальца целиком и, стараясь не перепачкаться сам, вынес его из лужи. Поставил на землю рядом с бабушкой, вытащил из смолы ее тапку. Старуха даже не смотрела на вновь обретенного внука: держась за сердце, она глядела в небо и повторяла, теперь уже шепотом:
Что деется Да что же это? Что деется
Вид Сидорова был печален. Спина и попа проасфальтировались основательно и стали непромокаемыми, но хуже всего дело обстояло с кудрями: они торчали черными сосульками, как косички у африканских модниц.
Стричь придется, сказал я старухеи, наверное, зря, потому что она поворотила ко мне лицо и вдруг, побагровев, закричала:
A-а! Все твой! Все твой!
И замахнулась на меня клюкою.
Только попробуйте! сказал я, стараясь не шелохнуться: сквозь пролом в заборе за мною наблюдала Тоня. Если ударите, я его обратно отнесу. И прилеплю к тому же месту.
Не надо, ба, вдруг совершенно будничным голосом проговорил Сидоров, щупая свой затылок. Пойдем голову стричь.
Старушка покорно опустила клюку, хотела было погладить внука по голове, но раздумала и, пробормотав: «Ироды, ироды»неизвестно, в чей адрес, скорее всего. Кузнецовых, вставила ногу в тапку и повела своего кудрявого домой.
Строители, как по команде, бросили окурки, поднялись и неторопливо пошли по своим делам. За все это время, мне кажется, они не проронили ни слова.
Как же это получилось? строго спросил я Максима.
Да очень просто, стоя поодаль, ответил Максим. Я говорю «не надо», а он шагнул. А потом сел. А потом совсем упал. И заплакал.
На этом мудреце не было ни единого пятнышка, хоть снимай его для плаката: «Чистотазалог здоровья». А вот меня Сидоров извозил: я обследовал себя и расстроился. На клетчатой (в черно-белую клетку) рубахе пятна вара были, положим, почти незаметны, но вот брюки от школьной формы сильно пострадали. Форма у мальчишек тогда была светло-сизая, как у гимназистов дореволюционной поры. Эта странная форма, придуманная какими-то суровыми и, скорее всего, бездетными женщинами, предусматривала ношение кителя с металлическими армейскими пуговицами. Китель, наглухо застегнутый, со стоячим воротником, который тер шею, и с пластмассовым подворотничкомя его чистил ластиком, был без наружных карманов (нечего, мол, в карманы руки совать, меньше дряни в школу натащите), и, чтобы достать самописку из внутреннего кармана, приходилось расстегивать пуговицы на груди и лезть буквально за пазуху. Кителя на мне сейчас, разумеется, не было, это к слову пришлось, но форма куплена совсем недавно, и мама категорически запрещала мне надевать школьные брюки для выхода во двор.
Глупый человек Сидоров, заметил Максимка, подойдя поближе и сочувственно меня оглядывая. Ему ничего не будет, только обреют наголо, а нам попадет.
Бензинчиком надо, застенчиво сказала издали, стоя в проломе, как в рамке, Тоня. Пойдемте к нам, я очищу. У мамы есть бензин.
Я покраснел: еще чего не хваталосидеть без штанов в квартире у тети Капы. Тоня растерянно улыбнулась и тоже покраснела.
Ладно, буркнул я. Нальешь пузыречек, я дома сам все сделаю.
Как хочешь, коротко ответила Тоня. Пошли.
Мы с братом вылезли через пролом, миновали детскую площадку, пересекли двор. Я от души порадовался, что во дворе никого не было, хотя Тоня шла впереди, не оглядываясь, как будто не имея к нам никакого отношения. Я вел за руку Максимку, а точнее, это он меня вел: Максимка был человек любопытный и обожал посещать чужие дома. Наверно, все же ему было немного боязно, потому что, помолчав, он спросил:
А тетя Капа дома?
Тоня ничего не ответила: должно быть, не расслышала вопроса.
Когда мы подошли к Тониному подъезду, я машинально поднял голову и посмотрел на Маргаритино окно. После своего зимнего восхождения я часто поглядывал на это окошкои не скажу, что всегда со стыдом, порою и с гордостью: все-таки я это сделал.
И тут я заметил в окне лицо человека. Мне показалось, что это Женька, но во-первых, было трудно разглядеть на такой высоте, а во-вторых, лицо сразу же исчезло: пропало в темной глубине, как будто погасло.
Конечно же, я обрадовался: может быть, Женьке надоело сидеть на даче среди редиски и флоксов и он вырвался в Москву? Женька терпеть не мог свою дачу и часто жаловался: «Купили ее на мою голову. За лето весь протухнешь флоксами, просто тоска». Женька был городской человек, босиком по земле ходить брезговал, про грибы и ягоды он говорил: «Терпеть ненавижу», рыбалка его тоже не интересовала («Охота мне копаться в банке с кишечнополостными!»). Легко можно представить себе, как он мучился все лето на даче: целыми днями сидел на веранде в шезлонге и от тоски читал полные собрания сочинений, все тома подряд, включая письма и комментарии. Учительница литературы даже его побаивалась: Женька был единственный в классе, кто прочитал всего Льва Толстого, не говоря уже о Дюма, Гюго и Конан Дойле, а человек он был не такой, чтобы знания свои скрывать.
Мне было неприятно, что Женька мог увидеть нас с Максимкой идущими вслед за Тоней, поэтому, прежде чем войти в подъезд, я остановился, поправил Максимке штаны, носки, сандалии и вообще сделал вид, что мы развлекаемся сами по себе.
Максим истолковал эту заминку по-своему. Он вопросительно посмотрел на меня и спросил шепотом:
А она нас не прогонит?
Ему, наверно, виделось, как могучая тетя Капа гонит нас из своего дома метлой.
Мы можем здесь подождать, на крылечке, ответил я. А Тоня вынесет.
Тоня услышала эти слова. Она остановилась на крыльце, обернулась и сказала Максимке: