Послушай, Григорий, сказал я себе, а не чепуху ли ты городишь? Четырех сообщников выдумал, и вообще всю Москву опутала разбойничья сеть. А представь, что никаких сообщников нет, ни четвертого, ни третьего, ни даже второго: кто вбил тебе в голову, что между Коренастым и Кривоносым вообще есть какая-то связь? Ну, человек приехал из Вологды, ну, позвонил на дачу, у Ивашкевичей там есть телефон, ему как другу семьи дали два номера, городской и дачный: ночуй, дорогой, сколько влезет, зачем тебе ютиться в гостинице? Ах, ты не хочешь на даче, тебе неудобно? Пожалуйста, городская квартира пустует. А ключ тебе сейчас привезет Маргарита, она же и заберет его обратно. Да что ты, дорогой, какие хлопоты. Она у нас девочка шустрая и подвижная, хлебом ее не корми, только дай прокатиться лишний раз туда и обратно на электричке. Вот и все, Григорий, и не морочь себе голову. А то: «Храбрый школьник распутал преступный клубок, разоблачена крупная шайка истребителей венецианских зеркал! Слава юному Маркизу, Григорию Кузнецову!» А ты видал хоть одно венецианское зеркало? Мало ли что Женька сказал: уж что-что, а приврать младший Ивашкевич умеет. Не он ли выдавал осколки зеленого бутылочного стекла за изумруды Голгофы (позднее оказалось«Голконды»)? Не он ли натирал серебряной фольгой трехкопеечные монеты и пускал их в ход как двугривенные? Что ты, собственно, суетишься, Маркиз? Один взрослый болван цыкнул на тебя, другой пригрозил дать пинка, вот ты и вообразил, что оба они грабители.
В те годы по отношению к миру взрослых (включая самых мне близких) я находился в глухой и временами ожесточенной обороне. Наверно, это было связано с первыми попытками самоутверждения: смешно же самоутверждаться за счет тех, кто младше тебя (хотя некоторые именно так и делают), а взрослые, как мне казалось, упорно не желают потесниться, впустить меня в свой круг, признать меня равным среди равных. Каждый из них (повторяю, мне так казалось; ставши взрослым, я смотрю на свои тогдашние проблемы, естественно, уже со стороны, а как бы вы хотели?) так вот, каждый взрослый, по моим тогдашним понятиям, превыше всего на свете ценил свою собственную законченность, завершенность, сделанность («Я сам себя сделал!») и свое место в такой же законченной и завершенной картине мира. Мне же в этой картине отводилась лишь функция будущего человека, между тем как я уже был человеком, только не таким, как они. Ладно-ладно, думал я, дерзко глядя в глаза взрослому, который журил меня или поучал, ладно, тытакой и другим уже не станешь, даже не захочешь стараться, потому что это безнадежное дело. Хороший или плохой, умный или глупый (о, как тщательно взрослые оберегают ту тайну, что среди них тоже попадаются дураки!), талантливый или заурядныйты уже законченный человек, ты уже себя сделал, этот вопрос закрыт. А я еще могу стать и тем, и этим, у меня есть выбор, я и сам пока не знаю, кем сделаюсь, но тот факт, что я еще не стал никем, вовсе не означает, что яникто. Одно могу сказать с уверенностью: как бы ни сложилась моя жизнь, я не стану таким, как ты. Потому что я вижу, какой ты есть, и мне это не подходит. Концепция, я бы сказал, агрессивная, хотя на моем поведении она почти не отражалась: я был послушным сыном, примерным братом, старательным учеником, вежливым мальчиком, и никто не подозревал, сколько нетерпимости и ничем не оправданного высокомерия кроется у меня в душе, я и сам об этом, собственно, не подозревал. А наверное, стоило бы к себе прислушаться. Что такое? думал я, сам себя взвинчивая. Тот же Кривоносыйда он, как проклятый, обречен всю жизнь шарить по чужим квартирам, а Коренастыйвсю жизнь развозить и прятать краденое. Ничего другого они не могут и не смогут уже никогда. И они еще смеют меня оскорблять!
Ладно, я вам покажу, бормотал я, решительным шагом выходя из подворотни и направляясь к дому Ивашкевичей. Я вам всем покажу!
Подниматься на пятый этаж, разумеется, не было смысла: Кривоносого наверняка уже и след простыл, «Волги» у подъезда тоже не было. Стоя возле дома, я посмотрел на окна первого этажа. Одни были наглухо зашторены, другие задернуты тюлем либо пестрыми занавесочками, на подоконникахфикусы и герань. Неужели ни одна старушка не коротала время возле окна? Старушки так любят смотреть на улицу. Чтобы внести ясность во все вопросы, мне нужно было узнать, во-первых, из какой квартиры выносил вещи коренастый водитель, а во-вторыходин он приехал или с кривоносым попутчиком? С попутчикомтогда это все подозрительно, и можно спокойно обращаться к участковому Можаеву, не опасаясь, что он тебя высмеет. Конечно, приход Маргариты был бы полезен, но кто ее знает, Маргариту? Может быть, она, не заходя домой, умоталась на дачу.
Я снова вошел в подъезд, позвонил в квартиру 1, перебрал все пять комбинаций звонков, которые были обозначены на двери. Долго никто не подавал признаков жизни, потом в глубине за дверью послышались шаркающие шаги, ио чудо! дверь открыл именно такой человек, какой был мне нужен: высокая седая старуха с орлиным профилем, в подшитых валенках и меховой душегрейке. Сначала старуха никак не могла понять, чего я от нее хочу, и все пыталась захлопнуть дверь у меня перед носом.
Нету, нету у нас ничего, бормотала она, видимо, приняв меня за сборщика макулатуры. Ходют, будют с ранья, нет на вас укороту!
Я сочинил и развернул версию о переписи ребят, которые остались на лето в городе, и старуха (кстати, не вижу ничего грубого в слове «старуха»: старушкой эту жительницу купеческого дома назвать было никак нельзя, и вообще любое слово произнести можно так, что оно прозвучит как оскорбление, будь то «мальчик» или, например, «девочка») старуха нехотя сообщила мне, что дети есть, но все в отъезде, взрослые на работе, и вообще по таким делам приходить надо вечером, а не «середь бела дня».
А что, разве наши уже приходили? схитрил я.
Каки таки «ваши»? нахмурилась старуха. Я говорю, цельный день по лестницегрым-грым, и все бегом, все им некогда. Сундуки таскают, как на пожаре.
Выезжает кто-нибудь, наверно. Из какой квартиры, вы не знаете?
Не выезжают, сказала старуха, просто с верхних откуда-то етажей вещи носят. Рази от нас кто выедет? Век будут жить да клопов разводить.
И она с силой захлопнула дверь.
На втором этаже мне не открыли, но детский голос довольно толково объяснил, что никого дома нету, что «мамка меня заперла» и что Вовка в лагере на две смены, скоро вернется.
А ты в окошко не смотрел? спросил я. Там серая машина стояла, это к кому?
«Волга», что ли? уточнил невидимый ребенок. У нас в доме ни у кого «Волги» нет, это чужая приехала.
А кто из нее выходил, один человек или два?
Не знаю, я с кошкой играю, ответил ребенок. И, помолчав, добавил:Я Марина.
Будь здорова, Марина, сказал я и пошел на третий этаж.
В квартире 3 оказалась целая уйма людей. Поскольку я нажимал кнопки всех звонков подряд, в прихожей получилось общее собрание жильцов. Командовал ими немолодой тучный мужчина в голубой майке, которого я, видимо, поднял из-за стола, потому что от него пахло селедкой. За его спиной толпилось несколько женщин.
Тут моя версия о переписи ребят оказалась несостоятельной, поскольку у меня не было ни карандаша, ни блокнота.
А ну-ка, погоди, сказал, выслушав мой довольно путаный монолог, командир в майке, протянул волосатую ручищу, взял меня за плечо и буквально силой втащил в прихожую. Я за тобой давно наблюдаю. Ты что это целый день возле нашего дома околачиваешься? Что вынюхиваешь, говори!
И он встряхнул меня довольно крепко.
Во-первых, не целый день, пробормотал я, а во-вторых, отпустите!
Он к Ивашкевичам ходит, пискнула белобрысая девчонка из-за спины командира.
Да Ивашкевичи на даче, сказала одна из женщин.
А к нам зачем пожаловал? спросил мужчина, не выпуская мое плечо. Зачем людей беспокоишь?
Видите ли, сказал я и с большим трудом высвободился, я знаю, что Ивашкевичи на даче, но там у них за дверью шаги, а на звонок никто не отвечает.
Так-так, командир заинтересовался.
Не отвечаютзначит, нечего ломиться, наставительно заметила та же женщина с худым, изнуренным лицом.
Погоди, бросил через плечо мужчина. По-видимому, это была его жена, иначе она не стерпела бы, что ее так обрывают. Ну, и что же?