Последние лестничные пролеты я пробежал на цыпочках, остановился перед дверью, перевел дух и только собирался забарабанить в нее кулаками, еще не придумав, что буду кричать («Мили-и-ция!» или «Горим!»и бегом по лестнице вниз), как вдруг дверь открыласьтак тихо и так внезапно, что я помертвел.
На пороге стоял незнакомый мне человеквысокий и худой, отнюдь не студенческого возраста, много старше, но в то же время и не старый, с костлявым лицом и маленькими глазами, так близко поставленными к носу, что от этого нос казался кривым. Темные редкие волосы его были гладко зачесаны назад и блестели, как мокрые. Должно быть, он тоже растерялся, увидев меня, потому что инстинктивно отступил назад. Так мы молча смотрели друг на друга, и выражение лица Кривоносого медленно менялось: от подбородка до лба лицо его залилось каким-то восковым спокойствием. И что-то пусто и мертво мне показалось в прихожей, как будто все окна там, в глубине, за его спиной, были забелены известью.
Ну, чем могу служить? тихо и угрожающе произнес Кривоносый. Или пинка?
Я невольно опустил взгляд на его ноги. Кривоносый был обут не по-домашнему, в уличные, покрытые странным белесым налетом черные полуботинки, и вообще у него был такой вид, как будто он собирался уходить.
Добрый день, ответил я по возможности вежливо. Я к Жене, позовите, пожалуйста, Женю.
Кривоносый помедлил, лицо его смягчилось. Он сделал себе добродушно-усталые мешки под глазами, шевельнул щеками, словно бы собираясь улыбнуться.
А, к Жене, сказал он совсем уже другим, слегка слащавым голосом. Ну, тогда ладно. Как тебя зовут?
Он говорил и глядел на меня и в то же время поверх меня, как если бы к чему-то напряженно прислушивался.
Кузнецов Гриша.
Женя твой на даче, Гриша Внизу бухнула дверь, и Кривоносый это отметил (может быть, он боялся, что кто-то идет следом за мной?). Женя на даче и вернется не скоро, если, конечно, погода не подкачает.
Дверь снова хлопнула.
Вот такие дела, Гриша, громко и весело сказал Кривоносый. Рад бы служить, да сам понимаешь. Я здесь проездом, переночевали в дорогу.
«А, комната для гостей», вяло подумал я.
Мне стало стыдно за свой испуг: ну, не хотел открывать человек, потом передумал и все же открыл, а я под дверью молча стою, и лицо у меня у самого как раз перекошенное. В самом деле, мало ли что можно подумать.
Я пробормотал: «Извините, до свиданья» и побрел по лестнице вниз. Меньше всего мне хотелось встретиться сейчас, на узенькой дорожке, с тем парнем в кожанке: толкнет плечом либо брякнет еще что-нибудь, не драться же с ним в чужом доме. И без того противно на душе: пинком мне давно уже не грозили.
Но когда я вышел на улицу, я увидел, что «Волга» уже укатила, от нее на мостовой не осталось даже масляного пятна. Правда, я запомнил номер: 0666, сатанинское число.
10
Когда Тоня открыла мне дверь и впустила в квартиру (как верная женалодыря-мужа должно быть, нечто подобное пришло в голову и ей, потому что нам обоим стало неловко), Максим сидел на диванном валике верхом и увлеченно кромсал ножницами какие-то лоскутья.
Ты зачем меня обманул? закричал он. Это не аквариум, а гриб, и очень вкусный.
Я с упреком посмотрел на Тоню.
Ну, Антонина, ты даешь! И много он выпил?
Один стакан, сказала Тоня с удивлением. А что такого?
Да он же теперь обедать не будет!
А я его уже покормила, радостно сообщила Тоня. По-моему, он хорошо поел.
Хорошо! подтвердил Максим. Я ел холодную картошку с зеленым луком и запивал японским грибом.
«Так, Григорий, сказал я себе, теперь надо сделать так, чтобы мама об этом не узнала».
И между прочим, добавил Максим, никто меня с ложечки не кормил.
Я, не поверив, повернулся к Тоне.
Сам ел?
А разве его нужно было с ложечки? спросила Тоня. Он же большой.
Ладно, большой так большой. Товарищ решил пустить пыль в глаза девчонкепожалуйста. Вечером я ему это припомню.
А что это вы тут делаете? поинтересовался я.
Шьем куклам платья, ответил Максим. Я, оказывается, иголку в нитку умею вдевать. То есть нитку в иголку.
Тоня смущенно улыбалась. А что тут смущаться? Каждый занимает детей тем, что умеет и имеет. Если бы у меня была сестрица, я все равно играл бы с ней в «воздушный бой».
Я протянул руку к Тониному лицуона испуганно отшатнулась.
Да ты постой, сказал я, у тебя нитка на губах.
Я не успел дотронуться до ее губ, Тоня вспыхнула и бросилась к зеркалу. Нет, все-таки они совсем иначе устроены: ну, что такогонитка и нитка. Я вон без штанов сидел, и то ничего. Сразу надо ей кидаться к зеркалу: ах, стыд, ах, позор!
И тут меня как током тряхнуло.
Зеркало!
Позвольте, товарищи, а зеркало?
Я совсем не это зеркало имел в виду, у которого, смущенная, чуть пригнувшись и придирчиво себя разглядывая, стояла Тоня. Совсем не это, тускловатое, в простой черной раме.
Другое зеркало, венецианское, как говорил Женька, в богатой оправе, оно висело у Ивашкевичей при входе в гостиную. Положим, венецианским это зеркало было только в Женькином воображениион вообще скучал от обыденных вещей и каждой безделушке придавал ранг раритета. Пластмассовую фигурку льва покрасил черной краской (технически это довольно, кстати, сложно) и уверял, что это эбеновое дерево, африканская резьба стиля «маконде». Мы с легкостью его уличили, но не сконфузили. «Ну, копия, подумаешь!» Я намекнул ему, что и слово «маконде» он выдумал, на это Женька только высокомерно ухмыльнулся. Много лет спустя я убедился, что резьба «маконде» действительно существует: резчики племени «маконде» славятся на весь мир.
И тем не менее, венецианское или нахичеванское, это зеркало исчезло. Я точно помнил: вот дверь, вот фигура Кривоносого, одной рукой он держался за косяк, как бы нарочно заслоняя от меня пустое место на стене, с двумя голыми крюками. Я видел эти крюкитам, где всегда висело зеркало. Причем именно два крюка, не мог же я это выдумать.
И у меня в памяти всплыл давно прочитанный детектив: кто-то проезжает на поезде мимо полустанка и видит в окне чужое лицо.
Вы знаете, я обрадовался. То смутное неприятное чувство, с которым я вышел из дома Ивашкевичей, имело, оказывается, свою причину. Чужое лицо! Недаром Кривоносый так быстро отшатнулся, когда увидел, что я смотрю на него снизу, с другого двора. Но почему он открыл? Звони, дорогой, сколько влезет, рано или поздно устанешь и уберешься восвояси. А он подождал и открыл. Один, в чужой квартире, хотел проверить, кто так настойчиво рвется. Что тут плохого? Подождал и открыл. Совершенно естественно. И точно так же естественно может быть отсутствие зеркала в прихожей: возможно, его просто разбили. Или перевезли на дачу. Та же Маргарита настоялаи увезли. Ее, наверно, хлебом не корми, только дай посмотреться в зеркало на даче: не облупился ли носик, ровно ли ложится загар.
Но все же, все же Так, Гриша Кузнецов, не волнуйся, рассуждай постепенно. Что мы имеем? Лицо в окнераз. Нет, сначала. Маргарита куда-то торопитсяраз. Лицо в окнедва. Машина у подъездатри, с поднятым капотомвсе равно три, подойдет участковыйне придерется. Дальше. Парень с чемоданом, который ужасно спешит и злится, это четыре. Дверь Ивашкевичей открылась бесшумно, Кривоносый поставил ее на «собачку», это пять? Нет, еще не пять, чистая гипотеза. Но допустим, Кривоносый ждет Коренастого: тот носит чемоданы, а этот их заполняет краденым. Не звонить же Коренастому всякий раз, когда он подымется. Лучше дверь держать на предохранителе: подходии открывай. Вот и я: вместо того чтоб звонить, потянул бы за ручкуи милости просим. Захожу в квартиру, получаю по мозгам и оказываюсь в темном чулане. Нет, еще не пять, а вот зеркалопять, вписывается зеркало в общий ход, и говорить тут не о чем. Я не большой знаток венецианского стекла, но это зеркало мне и самому нравилось. Оно не то чтобы уж очень хорошо отражало, скорее наоборот, имелись в глубине его какие-то извивы и переливы, но то, что это было старое зеркало, сомнений не вызывало. Однако это еще не все. Кривоносый прислушивался, без сомнений, он разговаривал со мной и в то же время не со мной. Он слушал лестницу, ему совсем не было интересно, чтобы Коренастый подошел к нам во время нашего разговора и заставил меня подумать, что между ними существует какая-то связь. И когда внизу хлопнула дверь, он заговорил неестественно громко. Зачем? А затем, чтобы предупредить своего сообщника, что подниматься не следует. Тот и не поднялся, и только поэтому я не встретил его на лестнице, и «Волга» исчезла, может быть, удрала. Это вам шесть и семь: громкий голос Кривоносого и исчезновение «Волги». А не хватит ли? Не пора ли бить в колокол: «Батюшки, грабят!»