— Очень даже правильно, — сказал Карабетов. — Спасибо. И прошу тебя пока никому об этом ни слова.
— Я потому и послал сына, — сказал Джамбот, — что не хотел, чтобы знал кто-то еще. А теперь я пойду. Мне надо увидеть Мерем, прежде чем она уйдет в лесхоз. Я дойду до дома и вернусь. Если буду нужен — пойдете по той тропинке: или встретите меня на ней или найдете около дома…
Когда он ушел, Арбанян, продолжая рассматривать находку, сказал:
— Очень похожа на обрывок стропы парашюта. Вы не находите?
— Что ж, и это возможно, — ответил майор, — сейчас на стропы идут самые различные материалы. Но, пожалуй, самое интересное — каким образом этот обрывок очутился над пропастью, да еще привязанным к корню?
— Во всяком случае, не для того, чтобы помочь кому-то опуститься в пропасть, — сказал Арбанян. — Сам шнур выдержал бы и два человеческих тела, но корень, посмотрите, переломился бы и от тяжести ребенка. Но для того чтобы завязать этот узел, кому-то надо было спуститься вниз — как мне, предположим. Значит, человек этот был не один… Или у него была веревочная лестница, которую он мог прикрепить к стволу дуба, а потом спуститься по ней вниз.
— Для чего? — задумчиво произнес Карабетов. — Вот что для нас сейчас самое главное. У вас есть хоть какие-то соображения на этот счет? Лестница, канат, на котором тебя спускают в пропасть… И все это только для того, чтобы завязать узел на отростке корня? Посмотрите, — он показал на концы шнура, — это же следы ножа. Значит, шнур был значительно больше. И когда он выполнил свое назначение, его обрезали.
— Вы хотите сказать, что к нему было что-то привязано? Что корень был использован… вместо тайника?
— А почему бы нет? — Карабетов подошел к самому краю обрыва. — Посмотрите, при нормальном положении человека, стоящего у самого края обрыва, ему ровным счетом ничего не увидеть. Не увидишь ничего даже тогда, когда нагнешься до критического предела. И только, когда лежа на самом краю заглянешь вниз… Но кто и зачем это станет делать? Если на конце этого шнура находился какой-то сверток, то его нельзя было бы заметить ни отсюда, ни с той стороны ущелья. Так что тайник отличный… но… есть одно но. Слишком сложен к нему доступ. И слишком рискован. Впрочем, вот если бы… — Он вдруг быстро подошел к стволу дуба, еще раз заглянул вниз и посмотрел на Арбаняна. — Послушайте, тот корень внизу какого размера?
— Размера? — Арбанян на мгновение задумался. — Он достаточно спутан, но если вытянуть отросток… Метра два с половиной будет.
— Тогда я, кажется, понимаю, в чем дело. — Майор вдруг быстро развернул оставленный Джамботом кусок каната, обвил им дерево, потом обхватил им свою талию, а оставшийся конец взял в обе руки наподобие скакалки. После этого он осторожно подошел к самому краю обрыва. Канат за его спиной натянулся до отказа. Арбанян сделал невольное движение к майору, но остановился: лицо последнего было слишком сосредоточенно и напряженно. Да и большой опасности ему не грозило — канат не дал бы ему упасть вниз. Нагнувшись над самым краем, майор медленно опускал петлю каната. Арбанян продолжал напряженно наблюдать за ним. Однако он не мог видеть того, что привлекало такое напряженное внимание Карабетова. Майор продолжал опускать петлю все ниже и ниже. Потом задержал ее на несколько мгновений и с еще большим напряжением и осторожностью стал тянуть ее вверх. Прошло еще несколько секунд, и над краем камня показался конец вдвое сложенного каната, а вместе с ним и захваченный им отросток корня. Карабетов потянул веревку и захватил корень руками.
— Вот, — сказал он, — понимаете теперь, в чем дело, лейтенант?
Арбанян понял это уже до того, как майор закончил свой эксперимент. Теперь и он был почти убежден, что корень дуба служил тайником. И тайником отличным. Но для кого? И что в нем надо было прятать? На эти вопросы ответить гораздо сложнее. Но ответить все равно будет надо.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Вот уже второй год, как Берузаимский жил в небольшом домике, расположенном на главной улице райцентра. Улица эта была одновременно и основной магистралью, по которой проходил весь транспорт, и местный и транзитный, в какую бы сторону он не шел. Днем над ней почти всегда стояла легкая завеса пыли.
Владимир Петрович неправду сказал женщине на дороге, что работает в лесхозе. Работал он в конторе райпотребсоюза, но так долго и так часто говорил всем о тесноте в бухгалтерии, да о своей тяге к природе, что многие знавшие его были уверены: место счетовода в конторе райпотребсоюза освободится в самое ближайшее время. Но работать в лесхозе и жить в райцентре было делом нелегким. И никто не удивился, когда Владимир Петрович заговорил о продаже своего домика. Больших денег он за него не запрашивал, но многим покупателям пока отказывал, мотивируя отказ тем, что еще не подыскал себе подходящего жилья где-нибудь поближе к делянкам лесхоза. А перебраться поближе к природе в принципе он решил уже окончательно. Ничего не поделаешь, привычка. Столько лет пробыл на лесоразработках на Севере, что уже не мыслит себя без свежего воздуха да без других прелестей леса. Даже заскучал в последнее время.
Через несколько дней, после того как Берузаимский случайно побывал на хуторе Рамбесном, в конторе уже лежало его заявление с просьбой освободить его от занимаемой должности. Одновременно он сообщил своим сослуживцам, что подыскал наконец подходящий домик в хуторе Рамбесном и что договорился насчет продажи своего.
Домик он действительно подыскал, но без помощи той самой вдовы, с которой случайно познакомился на шоссе, и у которой так же случайно побывал дома на хуторе. Случилось все это так.
На второй день после знакомства с шофером, довезшим его до райцентра, Владимир Петрович попросил работавшего с ним в конторе счетовода узнать фамилию водителя ЗИСа под номером «24–48». Сделать это было не особенно трудно, так как зять этого счетовода работал в ГАИ. Берузаимский сказал, что шофер этой машины помог большой группе людей, в числе которых был и он, Берузаимский, добраться до места назначения и отказался взять за это какую-либо плату. Дело было в сильный дождь, и шофер этот развез их по домам. И вот он хотел бы от имени случайных пассажиров хоть как-то отблагодарить этого человека. Через день знакомый счетовод выполнил его просьбу. Фамилия шофера была Джаримоков. Звали его Юнус. Передавая эти сведения, счетовод добавил, что водитель этот находится не на очень хорошем счету у инспекторов ГАИ, и потому особенно приятно слышать, что даже и такие люди, как он, могут совершать добрые поступки…
Позвонив спустя день в контору облпотребсоюза, Берузаимский узнал, что водитель Джаримоков вместе со своей машиной находится на отдаленном птичнике и что обычно он возвращается оттуда к концу рабочего дня.
В этот же день около шести часов вечера, стоя у обочины дороги, Берузаимский внимательно вглядывался в номера идущих в сторону райцентра ЗИСов.
Их в этот вечер было не особенно много, шли в основном МАЗы, работающие в горах на прокладке дороги, ведущей к перевалу, а оттуда к морю. Из птицефермы в райцентр можно было проехать только этой дорогой, и Берузаимский был уверен, что знакомый ему ЗИС непременно пройдет мимо. Единственное, чего он опасался, что Джаримоков опять как-нибудь словчит и задержится еще на час-два. Тогда в наступивших сумерках трудно будет издали увидеть номер машины.
Но этого не случилось. ЗИС Джаримокова Берузаимский узнал сразу, как только машина вывернула из-за поворота. По тому как дребезжали его разболтанные борта, Берузаимский понял, что на этот раз кузов машины был пуст. Надвинув кепку на самые глаза, Владимир Петрович шагнул к обочине шоссе и поднял руку. Завизжав тормозами, ЗИС остановился.
— Куда? — спросил из кабины хриплый голос Джаримокова. — Только до развилки, дальше не возьму. Садись, если устроит.
Берузаимский коротким рывком открыл дверцу и поднялся в кабину.
— Устроит, — сказал он, — вполне устроит.
Шофер быстро обернулся к нему на звук его голоса и сейчас же узнал. Лицо его стало отчужденным. Он явно был не рад этой встрече, и Берузаимский подумал, что сделал правильно, надвинув на глаза кепку. Если бы Джаримоков узнал его раньше, он бы, пожалуй, не остановился. Да и сейчас, когда Владимир Петрович расположился уже рядом с ним, прихлопнув за собой дверцу, опустив голову, водитель мрачно смотрел на приборы, словно не зная, оставлять ли ему пассажира в кабине или попросить его выйти. Потом, словно наконец решившись, включил газ.