Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
– Что, Ваня, управляющим теперь будешь? – поинтересовался конюх Федот.
– Пока буду учиться, так барыня приказала. Дядька Федот, а что это за слуга новый у барина?
– Федька разбойничья рожа! – плюнул Федот. – Меньше месяца тут живёт, а как бельмо на глазу!
– К девкам пристаёт, везде подслушивает и барину всё доносит, и управы на него, ирода, нет! – добавила Груня.
– Почему? – удивился Ванька.
– А он вольный! Во как! – махнула она в досаде рукой. – Сам захотел служить нашему барину!
– Говорят, за долги его в крепость отдали, а наш барчук выкупил, вот он и отрабатывает выкуп, – вставил слово парнишка помоложе, Сенька-форейтор.
– Наглый, противный, фу! – чуть не хором сказали сенные девушки Арина и Груша.
– Ты, Ваня, супротив его не иди, будь осторожней, – посоветовал Федот. – Уж больно его Александр Андреич слушается. Опасный он человек, помяни моё слово.
Ванька задумчиво покивал головой. Поблагодарил за еду и пошёл осматривать новое жилище.
В комнате рядом с кабинетом барыни он ощутил необычное и приятное чувство: вот его кровать под балдахином, настоящая, не топчан, не тюфяк, брошенный на пол! шкап одёжный, стол, стул, диванчик маленький, полки, умывальник. Он хозяин здесь! Никто не позвонит в колокольчик и не потребует квасу в любое время суток или ещё чего. Повиноваться будет только Елизавете Владимировне или Парфёну, управляющему доходами поместья.
Парень сел на кровать, потом лёг и закрыл глаза, попытавшись представить, какой она будет, эта другая жизнь. Очень нравилось ему, что теперь он может беспрепятственно читать книги.
Неожиданно послышались лёгкие шаги и шорох одежды. Ванька как ошпаренный подскочил, но в комнате никого не было. Он огляделся: на полу лежал комочек бумаги. Парень развернул и прочитал: «Сегодня, как все заснут, приходи в купальню». От простых слов сильнее застучало сердце, он прижал записочку к губам… и запрятал её на самый низ сундучка:
– Нет, любушка моя, не позволю я тебе жизнь свою погубить.
Взяв чистое исподнее, Ванька направился в баню; ещё и побриться надо было. В купальню он даже и не подумал пойти.
Понедельник начался с трудов праведных да ими и закончился. Не поднимая головы парень постигал науку главного управляющего, в руках которого сосредоточены были доходы от всех деревень, коих у Зарецких было четыре помимо прилегающей к поместью – Радеево, Красино, Чудинки, Зима; он должен был отслеживать движение денежного капитала и хлеба в имении, «дабы не подвергалось потери, вреду, а наипаче похищению»; обязан был всех крестьян и дворовых людей содержать в надлежащем повиновении, чтобы каждый исправно исполнял свои обязанности, при случае определять меру наказания для непослушных. Вёл приходно-расходные книги, в коих фиксировались все хозяйственные операции, а в конце года составлялся годовой отчёт о доходах и приходах денег и всех предметов, кроме того, составлялась ведомость прихода и расхода урожаев.
В каждой деревне был свой приказчик, у которого в ведомстве также были выборные и старосты и который вёл подобные книги по своему имению.
Все сведения сходились к Парфёну Пантелеймоновичу, который мастерски управлялся со столь сложным делом, ничтожная часть которого описана выше.
Изучая пухлые приходно-расходные книги, хранящие всю информацию о взлётах и падениях семейства Зарецких, Ванька так увлёкся, что и про еду забыл. На обед его позвали, а ужин принесли в комнату. Поев, он взял салфетку вытереть рот и руки, как вдруг из неё вывалилась записка: «Ванечка, приходи в купальню после полуночи!» Вторая записка отправилась туда же, куда и первая.
Вторник начался так же, как и понедельник, но в обед барыня пригласила его к себе и сообщила, что просьба его решена положительно и вскорости Савка со своим семейством и со всем хозяйством прибудут в имение. Жить пока будут в деревне, мир поможет вдовице, ну а Савка будет при дворе, обязанность его – освобождать Ваньку от повседневных житейских забот.
Парень был ошеломлён тем, что просьбу его уважили и уважили так быстро. Он с нетерпением стал ждать приезда семейства, к которому успел привязаться всей душой.
Его радостное настроение изрядно испортила записка, принесённая Палашей и вручённая ему лично. В ней говорилось, что Пульхерия понимает, что стала ему противна и немила после того, как разделила ложе с законным супругом, и что, если он сегодня не придёт, она наложит на себя руки. А его рядом не будет и никто её не спасёт.
– Барыня велела дождаться ответа, – сурово сказала Палаша.
– Передай барыне, что я приду, – с трудом выговорил Ванька. – Приду, – повторил он. Девка убежала, махнув подолом.
Сам не свой, он был рассеянным остаток дня, но Парфён справедливо решил, что парень устал, и отпустил его пораньше, задав небольшой урок на завтра.
Наступила полночь, на небо царственно выплыла полная луна, которая прежде навеяла бы на Ваньку поэтическое настроение, и он принялся бы строчить вирши. Теперь она породила лишь беспокойство, тревогу и страх за неразумные поступки молодой госпожи. За себя он не переживал: всё в руках божьих, чему быть, того не миновать.
Наконец поместье затихло. Угомонились даже девки и парни, устроившие недалеко от псарни весёлые посиделки с лузганьем семечек и шутками. Псари Михей да Аким, которым надоели их безостановочные смешки, погнали молодёжь спать и с облегчением сами улеглись на тюфяки.
Выждав ещё немного, сняв сапоги, Ванька сторожко пошёл к купальне, положив себе быть холодным, приветствовать хозяйку поклоном и вообще вести себя как положено слуге. Засучив порты, он сел на ступеньку и опустил босые ноги в прохладную воду. Постоянная ходьба в сапогах утомила его, поэтому было очень приятно поболтать ступнями в реке, дать им отдохнуть.
Вскоре послышались лёгкие шаги, Ванька торопливо вскочил и обернулся: в купальню вбежала Пульхерия, босая, простоволосая, в длинной тонкой сорочке, под неверным светом луны похожая на привидение. Она остановилась, прижав одну руку к груди, другой рукой взявшись за столбец. Он сразу забыл все обещания, которые давал сам себе, охватил взглядом всю её, целиком, и с болью в сердце отметил и похудевшие щёки, и запавшие глаза, и тёмные тени полукружьями. Всё это парень рассмотрел за какое-то мгновение, одним махом, потому что в следующий миг девушка бросилась ему на грудь, уткнувшись носом в самую серёдку, и крепко обхватила руками. Ванька её не обнял.
– Пульхерия Ивановна, – тихо сказал он, осторожно взял её за плечики, подивившись, какими острыми они стали, и попытался отстранить. Она лишь крепче вцепилась в него и плечи её затряслись. С охолонувшим сердцем Ванька понял, что она плачет. Что тут было делать?! Он прижал её к себе одной рукой, другой поглаживал по волосам и ждал, когда схлынут слёзы. «Женские слёзы – вода, – говаривала матушка, – но водица эта солона. Не мешай их выплакать, хуже, когда они на сердце запекутся».
Наконец Пульхерия затихла и, подняв голову, взглянула на него. С исхудалого бледного личика глядели огромные горящие очи.
– Ванечка, – прошептала она, – Любый мой! Как же мне тяжко было без тебя! Ровно заживо похоронили… Все глаза проглядела, ночей не спала, всё думала: птицей бы обернуться, полетела бы к тебе, хоть одним глазком глянуть, как ты там! Ванечка… Иванушка… – глаза её закатились, и она обмерла, обмякла в его руках. Ванька, испугавшись до смерти, сел, прислонившись к перилам, и устроил Пульхерию на своих руках, уложив голову на сгиб локтя.
– Точно ребёнок маленький… – холодная рука сжала сердце, он убрал волосы с её лица и бережно похлопал по щекам, потом нагнулся и осторожно поцеловал в лоб.
– Пульхерия Ивановна, – тихонько позвал.
Она пошевелилась и открыла глаза:
– Хорошо-то как… Спокойно… Никогда мне здесь так хорошо не было за всё время… Ваня, давай сбежим! – резко сказала она и села, вперив в него горящий взгляд. – Я не смогу жить здесь, я умру, Ваня! Давай сбежим, умоляю тебя! Далеко-далеко, в лесах скроемся, никто нас не найдёт! Мне всё равно где жить, хоть в избушке какой, только бы с тобой рядом! Я ведь здесь как в огне горю каждый день! Что ж ты молчишь? – с горечью воскликнула девушка. – Или уж забыл меня?!
– Как я могу забыть вас? – тяжело сказал Ванька. – После матушки вы одна меня полюбили, ласковым именем назвали… Я ради вас жизни своей не пожалею…