Виктор Коротеев - Зори Соловецкие стр 4.

Залаял пёс, учуяв чужака.

Открылась дверь, хозяин появился,

Унял собаку, пнув её слегка.

«Христос средь нас! Хозяин, мне б водицы,

Сегодня в путь отправился с зарёй,

Пришлось ногам в дороге потрудиться,

К кому, не скажешь, можно на постой?»

«И ты будь здравым также, странник Божий!

Почто к кому? Здесь каждый гостю рад.

Входи, входи, накормим, спать уложим,

Словами сыт не будешь, говорят».

Чужого на селе всегда заметят,

(а тут явился новью всей чернец),

Как принято, по-божески приветят,

Потом уже расспросят, наконец.

Суровый быт, на грани выживания,

Ничуть не очерствил сердца помор,

Но выручка в нужде и состраданье

ЖилО всегда, живёт в них до сих пор.

На первый взгляд покажется неспешным,

И без огня, с ленцой мужик-помор,

Он слово тянет, окая потешно,

Но как всегда обманчив этот взор!

Не вымолвят здесь слова, не подумав,

А любят, как солома не горят,

Но дО смерти, неистово, без шума…

И старших, помня, уваженьем чтят.

Узнав, откуда и зачем здесь инок,

Хозяин, не от праздности, спросил:

«Почто стремишься так к местам пустынным

На жизнь без дома и родных могил?

Какая сила манит на лишенья,

Что вы готовы жертвовать собой?

Во имя душ своих и их спасенья?

Зосим, скажи мне: движет что тобой?

По мне, дак это блажь ума большого,

Ходи, вон, в церковь, кайся за грехи,

Христова заповедь для всех основа,

И ею искони так жили старики.

И мы живём, и дети наши будут,

В грехе рождались, грешными помрём.

Но в чём же грех? Что сыты и обуты?

Что меньше вашего псалмы поём?

Что руки наши грубые в мозолях,

А в море ходим ради живота?

По правде, то никто нас не неволит,

Но это наше, мы привыкли так…».

Зосим смолчал, подумав: «Что тут скажешь?

Понять – ума не хватит одного.

Пока все мысли с сердцем не увяжешь,

На это сроку нужен был не год».

Хозяин, пропустив его молчанье,

Повёл о Германе, монахе, речь.

А гость же слушал с искренним вниманьем,

Хотя уже готов был спать прилечь.

«Живёт у нас здесь при часовне, в келье,

Монах-отшельник Герман с Соловков,

Я слышал, вдругорядь вернуться целит,

Попутно ждёт карбаса рыбаков.

Наведайся, ужо он обрадеет,

Узнав, что ты стремишься в те места.

Но аще глянуться ему сумеешь –

Считай, Зосим, затея не пуста.

Он, паря, летось бы туда умчался

Да хворь свалила, сил лишив его.

Печалился зело, что друг остался.

Один, в летах – не вышло бы чего?

Потом дошли до нас окольно вести,

Что старец осенью уже почил,

В Сороках схоронили честь по чести,

Был Герман, сам не свой, известье получив.

Не медлите, коль скоро сговоритесь,

Пока тепло и ветер вам в корму,

Своим карбасом в море выходите,

Не бойся, страшно только одному».

Глава 5. К заветной мечте

(август 1436 год)

Зосима Германа нашёл в часовне,

Где тот с утра в молитве пребывал.

И сам исполнен радости духовной,

Пройдя к иконам, тихо рядом встал…

Поладили, но было опасенье.

Ровесники, различна только стать.

Зосим учён, с толикой самомненья,

Увидев это, Герман мог восстать.

Не мог терпеть он на себе давленья,

Хотя покладистым и кротким слыл,

Но, если нужно, в мягких выраженьях

Товарищу остудит властный пыл.

Сближают трудности людей надолго,

Нередко их разводят навсегда.

Нет места в дружбе верной торгу,

Корысть и зависть в принципе чужда.

В его так много жизни изменилось

За те полгода и ещё за год!

Надеясь, как всегда, на Божью милость,

Знакомым курсом вновь карбас ведёт.

Им лодку загрузили под завязку,

Всем миром собирали по чуть-чуть,

Водою – не дорогой прыгать тряской,

По ветру и волне, даст Бог, дойдут….

Зосим впервые видел близко море,

За двое суток – лишь вода, вода, вода…

И ветер будто бы пропитан солью,

И волн, бегущих вслед им, череда.

К стоянке старой  Герман не причалил,

Заметив бухточку, свернул южней.

Уже имея опыт за плечами,

Волна, он знал, всегда спокойней в ней.

Как прежде, берег встретил молчаливо,

Как муж ревнивый с улицы жену.

Волна лизала камни и лениво

Назад сползала снова в глубину.

«Скажи, брат Герман, кельи далеко ли?

Туда пойдём, останемся ли тут?» –

«Карбас разгрузим, брат Зосим, дотоле,

Потом решим устроить где приют».

Пока  таскали, день пошёл к закату,

В заботах вдруг забыли про еду:

«Ты, брат Зосим, пока сноси остатки,

А я костёр пожарче разведу».

Зосим не спал от чувств бурлящих, острых,

Другому память сон гнала с чела…

Что нового им даст приход на остров?

Зачем судьба их вместе здесь свела?

«Не спишь, брат Герман? Вижу, что не спится.

И я заснуть сегодня не могу.

А небо-то смотри, брат, как искрится!

Как солнце в день морозный на снегу».

Зосим, поднявшись, выбрался на воздух.

Подкинув дров, взбодрил огонь в костре,

Подсел поближе, стал смотреть на воду,

На жар муаровый, метавшийся в золе.

Не летняя тревожила прохлада,

Шептались волны тихо меж собой,

Звезда полярная казалась рядом…

Мелькали мысли-думы вразнобой.

Жалел ли он о том, что дом покинул,

Оставил мать, по сути, сиротой?

Была ль равна тому его причина,

Приведшая к мечте такой ценой?

Рассказы Германа несли предупрежденья,

Представить, не проживши их, нельзя

Всей тяжести соблазнов и лишений,

Борьбы с самим собой до изнуренья,

Всевышнего в молитвах сил прося.

Устав лежать, и Герман вышел вскоре,

Присел к костру, огонь подвеселил,

Прислушался, как ровно дышит море,

О завтрашнем вдруг дне заговорил:

«Карбас поставим, брат Зосим, на якорь,

На глубь чуть дальше в бухту отведём,

Разбить о камни может здесь, однако,

Искать виновных некого потом».

Примолк. Затем, вздохнув, продолжил:

«Нам заново придётся, всё начать,

Но раньше в старый скит сходить я должен,

И книги, что остались там, забрать.

До кельи вёрст, возможно, восемь-десять,

Туда, обратно – хватит пару дней,

А позже осень и дожди завесят…

До мая нам пути не будет к ней».

В молитве провели остаток ночи,

Моля о помощи Всевышнего во всём,

Чтоб помыслы и дух Господь упрочил,

Способствовал им здесь устроить дом.

Закончив в радости ночное бденье,

Зосима вышел утром из шатра,

Как вдруг возникло яркое свеченье,

Лучей сходящих, чудная игра.

Подняв глаза, Зосим увидел церковь –

Изящная, простёрлась в облаках!

Спустя минуту, снова всё померкло,

И в сердце инока вселился страх.

Но Герман так истолковал виденье:

«Всевышний нам знаменье-знак прислал,

А вместе с ним Своё благословенье:

К устройству здесь обители призвал».

Сподвижники без дела не бывали,

Копали грядки, кельи возвели,

В труде вседневном рук не покладали,

Жизнь постную и строгую вели.

Прошли три года их уединенья,

Дела прогнали Германа на Выг,

Вернуться он, к большому сожаленью,

Не смог успеть на остров до зимы.

Нешуточный мороз ударил вскоре,

О зимнике никто не помышлял,

С погодой северной негоже спорить,

От мала до велика каждый знал.

И подруга напрасно ждал Зосима,

От этого в унынье впал и скорбь,

Но вера – свет души неугасимый,

Смогла помочь осилить эту хворь.

К несчастью выпал снег весьма обильно,

Проверить сети – стоило трудов,

Пока пробьёшься к озеру, двужильный

Немало сил отдаст, прольёт потов.

Бежали дни, неделя за неделей –

В беседах с Господом и чтеньем книг…

К весне запасы пищи оскудели,

Казалось, неминуем был тупик.

Когда исчезла помощи надежда

И только для молитв хватало сил,

Мужи пришли в сияющих одеждах

И пищу принесли, как он просил.

По первой же воде вернулся Герман

(однажды, помнил, кончилось бедой).