Зато мама с каждым моим успехом просто расцветала. Она, работая санитаркой, имела возможность заходить ко мне перед работой и после того, как перемывала все коридоры неврологического отделения больницы.
Сначала мы с ней просто обменивались односложными репликами. Она гладила меня по голове, стараясь не терять при мне бодрости и силы духа. Меня такая забота напрягала, но я понимал, что лучше потерпеть, чем доставлять неприятности самому близкому человеку. Позже, когда состояние улучшилось, она рассказывала, что произошло за то время, что выпало у меня из головы.
Выпало много чего. Так, неожиданно для меня оказалось, что я трижды собирался жениться, и третья попытка даже удалась. Получается, что я уже скоро год, как глава семьи!
В первый раз в Москву ты рванул, как оглашенный ещё на зимних каникулах в десятом классе, — она вздохнула. — Я тогда так волновалась, что ты не представляешь даже.
— Мам, а как мою жену зовут? — Меня же больше волновал вопрос матримониального плана. — Она симпатичная? Чем занимается? Может у нас уже и дитё народилось?
— Детей нет, тут вы молодцы. Зовут её Леночка. Воронина её фамилия. Рыженькая такая. На Катрин Денёв похожа, такая же конопатая. Стрижка короткая, кажется, каре. Ты её должен помнить. Всё-таки с ней в одной школе учился, только она на два года раньше.
Я изо всех сил напрягаю мозг, пытаясь вспомнить. Но никакой Лены Ворониной припомнить не могу. В девятом классе я другой Леночкой был увлечён, и мне было совсем не до восьмиклассниц. Интересно, а что с Тришиной за «пропавшие» годы случилось? Надо спросить, но у меня опять начинает дико болеть голова.
— Боря, у тебя опять голова болит? — Мама заботливо протягивает руку к моему, покрывшемуся испариной, лбу. — Может быть, хватит на сегодня?
— Нет, мне ж интересно. Водички дай глотнуть, может, отпустит… — я стискиваю зубы, и вдруг сквозь боль мне приходит какое-то неясное видение. Огромные карие глаза, прямой нос, что-то неразборчиво шепчущие губы. Тришину я не могу не узнать. Через пару мгновений боль действительно отпускает, напряжение уходит, а вместе с ним уходит и возникший образ. — Да, дальше про Ленку расскажи.
— На ней ты чуть было не женился первый раз. Как раз в позапрошлом году. В Новогоднюю ночь. Прибежал домой такой довольный. Но что-то у вас потом не пошло. А уже в мае она замуж вышла. Галя, ну это мама её, говорила, что за оперного певца.
— Ага, интересно, — я решаю узнать всю историю своих донжуанских похождений, пока новая волна боли не накрыла. — А второй раз я на ком чуть не женился?
— Ой! Я эту девочку и не видела ни разу. Ты её домой не приводил, нам не показывал. Звать её не то Оля, не то Галя. Ты говорил, что вроде бы из параллельной группы. Вы с ней в Крым ездили тоже в позапрошлом году. Ничего про неё сказать не могу.
Очередной приступ головной боли накрывает меня, и сознание опять сменяется мерцающими образами, в которых перемешаны розовые и чёрные пятна. Последнее, что я помню, укол обезболивающего, после которого я проваливаюсь сон.
Пока я лежу неподвижно, мама рассказывает, как я летал в Москву к отцовскому однополчанину, как писал статьи в газеты, как провалился в МГУ. Как поступить на архитектурный в Сибстрин.
— Мам, а почему архитектурный?
— Наверное, от дома недалеко, да и рисовать ты всегда любил, Поступил ты очень хорошо, только по физике четвёрка была, остальные пятёрки. Жаль, что только два года отучился. — Мама пожимает плечами.
— Я тогда так удивилась! — делилась мама эмоциями. — У тебя тогда целая куча статей была опубликована и всего за один год. Если подумать, где журналистика, а где строительство? Как ты умудрился на архитектуру поступить — для меня загадка.
— Потом ты начал вдруг деньги зарабатывать, — продолжает удивлять родительница. — Да не просто почтальоном, сторожем или дворником. Ты какой-то не то цех, не то артель организовал по оформительским работам. Хорошо нам с отцом помогал. Деньги к тебе так и попёрли.
— Удивительно, — я про себя поражаюсь прошедшим событиям. — Мам, а как я в Болгарии оказался?
— Тут, сыночек, очень странная история получилась. Я сама не всё знаю, ты же скрывал какие-то делишки. А сердце материнское чувствовало недоброе. Я ещё тогда очень за тебя волновалась, ночи не спала. — Она начала как-то бессвязно причитать.
— Мама, ты хотела мне рассказать, как я в Болгарию попал, — торможу я её сумбур.
— Как-как, приглашение от болгар прислал Морозов. Помнишь такого? Должен помнить, он к нам в гости приезжал. Ты у него неделю жил в Москве.
— Помнить должен… наверное, но не помню.
— Это однополчанин отца твоего. Они вместе на одном самолёте летали. Он с ещё двумя стариканами какого-то болгарина от смерти спас. Тот им приглашение оформил. Двое мужиков поехать не могли. Тогда Морозов отцу приглашение прислал и тебе почему-то. Отец отказался, ты вместо него Леночку взял. Как уж там всё оформлялось я не знаю, но факт, что вы с ней поехали имел место.
Так ты здесь оказался в первый раз. Через две недели вернулся. Сразу собрался жениться. Тут вдруг тебе от Тодора Живкова приглашение пришло. И не просто в гости, а на работу в институт суггестопедии или суггестологии. К тебе же сейчас ходит его директор, Лозанов кажется его фамилия, симпатичный такой дядечка. Говорит, ты с ним работал.
— Нет, мам, я ничего не помню. Никакого Лозанова. — Я сказал, а сам вдруг вспомнил, что какой-то лохматый дядька действительно на днях приходил и представлялся как раз Лозановым.
— Ну, ладно, это к делу не относится. Так на чём я остановилась? Ага, приглашение тебе лично Живков прислал. Вы с Леночкой быстро брак зарегистрировали и укатили. Ты собирался в отпуск домой приехать в сентябре. Жена твоя на первом курсе восстановилась. Я тут вместо неё за тобой присматриваю.
— Да, да, мне Вежинов рассказывал. Какие-то американские шпионы, похищение, стрельба, мне в башку пулю засадили, я чуть копыта не откинул…
— Тебе всё хаханьки… А тут, ужас-ужас-ужас. Казалось бы спокойная курортная социалистическая страна. Ещё тут политические новости произошли. В мае наши дали афганским лётчикам самолёты и те врезали по Пакистану.
— Ого! Наверное, весь мир нас обозвал убийцами и фашистами?
— Так оно и случилось. Но не это главное в нашем случае. Дело в том, что болгары тоже осудили бомбёжку и вышли из Варшавского договора. И мне пришлось упрашивать лично начальника Новосибирского КГБ, чтобы в ОВИРе дали мне выездную визу.
— Ничего себе! Вот «братушки» учудили… А я, получается, тут с женой чем-то непонятным занимался. А она сейчас где?
— Я же сказала, Леночка тут от тебя две недели не отходила, но ей надо было в университет возвращаться, восстанавливаться. Она домой вернулась. Приедешь обязательно поблагодаришь. Хорошая она девочка, но вот зачем только в эту чёртову Болгарию с тобой согласилась ехать… — голос мамы предательски дрогнул. — Пришлось мне на её место ехать. Мне как матери сам бог велел. Уволилась из училища. Морозова была, конечно, очень недовольна, но удалось её уломать. Даже пообещала принять обратно. Спасибо ей. Вдруг и в самом деле возьмёт…
Постепенно мамин голос начинает звучать как-то глухо и болезненно. Ещё через мгновение мозг взрывается приступом боли. Я непроизвольно стискиваю зубы и зажмуриваюсь.
— Мам, позови врача, пусть обезболивающего вколет, что-то так резко голова разболелась…
Так понемногу я узнал некоторые подробности своей жизни за последние четыре года. Конечно, мама не могла знать всё. Мы всегда прячем большую часть событий нашей жизни от родителей. Зачем им лишнее беспокойство?
Как только я стал в состоянии уверенно поддерживать разговор, не прерывая его на обезболивание, со мной решил поговорить смешной дядька. Высокий, с пузиком, нависающим над ремнём, с лохматыми седыми патлами… Типичный сумасшедший профессор. Это и был тот самый Лозанов.
— Борис, я понимаю, мне уже сказали, что ты не помнишь события последнего года, — заехал он издалека. — А что ты можешь сказать о видениях, что возникали в твоём мозгу во время комы?
— Товарищ Лозанов, для меня это загадка, — я пожимаю плечами. — У меня очень странные ощущения. Я прекрасно помню конец лета 1975 года. Хуже помню события осень того года, а с зимы, как отрезало. Как будто бы там закрыл глаза, а очнулся уже в палате.