- Сахиб видел сам. Если сахиб захочет узнать ещё что-нибудь из жизни зверей, то я, Маугли, буду здесь. Это - хороший лес, и я останусь в нем.
- Оставайся, и, если тебе захочется есть, мои слуги всегда будут давать тебе пищу.
- Я, правда, очень люблю жареное мясо, - живо заметил Маугли. - Ни один человек не скажет теперь, что я не ел вареного и жареного мяса, как все другие. Я буду приходить к тебе за пищей. Со своей стороны я обещаю, что сахиб может спать спокойно ночью в этом доме, и ни один вор не заберётся к нему, чтобы унести его драгоценные сокровища.
Разговор прервался сам собою, так как Маугли вдруг исчез. Гисборн долго ещё курил на веранде, и все его мысли сходились к тому, что в лице Маугли он нашёл идеального разведчика и лесного сторожа, в котором давно уже нуждались и он сам, и лесное ведомство.
- Я должен устроить его на правительственную службу. Человек, который может загонять нильгаи, должен знать лес лучше, чем пятьдесят обыкновенных людей. Это просто какое-то чудо - lusus naturae, и, если только он захочет остаться на одном месте, он должен стать лесным разведчиком, - сказал Гисборн.
Мнение Абдул-Гафура было менее благоприятно для Маугли. Помогая Гисборну раздеться на ночь, он сообщил ему, что чужеземцы, являющиеся Бог весть откуда, чаще всего оказываются ворами, и что он лично не одобряет этих голых парий, которые не знают даже, как надо обращаться с белыми людьми. Гисборн засмеялся и отослал его к себе, и он ушёл, ворча что-то про себя. Ночью он нашёл предлог встать и поколотить свою тринадцатилетнюю дочь. Никто не знал причины их ссоры, но Гисборн слышал плач.
В следующие за этим дни Маугли приходил и уходил, как тень. Он устроил себе первобытное жилище в ветвях дерева, неподалёку от бунгало, и поселился в нем. Когда Гисборн выходил на веранду подышать свежим воздухом, он тогда видел его сидящим при лунном свете, склонив голову к коленям, или вытянувшимся вдоль толстого сука и плотно прижавшимся к нему, как это делают звери ночью. Увидев его, Маугли желал ему спокойной ночи или, спустившись вниз, рассказывал ему всевозможные чудесные истории об образе жизни зверей в лесу. Однажды его застали в конюшне, где он с глубоким интересом разглядывал лошадей.
- Это верный признак того, что он собирается украсть одну из них, - заметил Абдул-Гафур. - Ну почему, если он все равно вертится около дома, не хочет он исполнять какую-нибудь обязанность в нем? Но нет, он предпочитает шляться туда-сюда, кружить головы дуракам и заставлять неопытных людей с раскрытым ртом слушать его глупости.
Встречаясь с Маугли, Абдул-Гафур всегда старался дать ему какое-нибудь трудное поручение: например, принести воды или ощипать дичь, а Маугли, смеясь, всегда выполнял его.
- У него нет касты, - говорил Абдул-Гафур. - Он может что-нибудь натворить. Смотрите, сахиб, как бы он не набедокурил! Змея всегда останется змеёю, а цыган из джунглей будет вором до самой смерти.
- Замолчи, ты! - сказал Гисборн. - Я позволяю тебе вести хозяйство, как ты сам знаешь, только бы ты не слишком шумел, потому что я знаю твои привычки и обычаи. Но ты не знаешь моих. Человек этот, без сомнения, немножко помешан.
- Ну, конечно, немножко помешан, но только очень немножко, - возразил Абдул-Гафур, - а что из этого выйдет, мы ещё посмотрим.
Несколько дней спустя Гисборну пришлось уехать по делам службы на три дня в лес. Абдул-Гафур, будучи стар и тучен, остался дома. Он не любил ночлегов в хижинах загонщиков и проявлял излишнюю склонность принимать от имени своего господина приношения зерном, маслом и молоком от тех, которым было очень трудно доставлять ему эти дары. Гисборн уехал на рассвете, слегка рассерженный тем, что лесного человека не было на веранде и он не мог взять его с собой. Он нравился ему, нравился своей силой, ловкостью, бесшумной быстротой движений и беспечной, открытой улыбкой; нравился своим полным незнанием светских приличий и церемоний и своими детскими рассказами (Гисборн теперь верил ему) о том, что делают звери в лесу. Проехав около часу по зелёным зарослям, он услышал за собой шорох, и Маугли появился около его стремени.
- У нас есть работа на три дня, - сказал Гисборн, - надо осмотреть посаженные деревья.
- Хорошо, - сказал Маугли, - всегда хорошо выращивать молодые деревья. Они дают тень, если только звери не попортят их раньше. Но прежде всего мы должны опять прогнать кабанов.
- Опять? Почему так?.. - смеясь, сказал Гисборн.
- О, они сегодня ночью вырвали корни и точили клыки о молодые каучуковые деревья, и я их прогнал прочь. Потому-то я и не пришёл сегодня утром на веранду. Кабанам вовсе не место по эту сторону леса. Мы должны держать их около истоков Канийской реки.
- Если бы человек мог гонять звезды на небе, то он, пожалуй, сделал бы и это; но если ты это сделал, Маугли, как ты рассказываешь, то ты, значит, сделался пастухом в лесу без всякой платы и без всякой выгоды для себя…
- Но ведь это лес сахиба, - живо возразил Маугли.
Гисборн в знак благодарности кивнул ему головой и продолжал:
- Но не лучше ли было бы служить правительству? За долгую службу полагается пенсия.
- Я уже думал об этом, - сказал Маугли, - но загонщики спят в хижинах за закрытыми дверьми, а для меня это все равно, что попасть в ловушку. Но я думаю…
- Подумай хорошенько и потом скажи мне. Здесь мы будем завтракать.
Гисборн сошёл с лошади, вынул свой завтрак из самодельного мешка, привязанного к седлу, и заметил, что над лесом занялся яркий день. Маугли улёгся в траве подле него, подняв голову к небу.
Но вот он прислушался и заговорил медленным шёпотом:
- Сахиб, разве в бунгало был дан приказ выпустить сегодня белую кобылу?
- Нет, она стара и толста и, кроме того, слегка хромает.
- Но сейчас на ней кто-то едет, и не очень медленно, по дороге, ведущей к железнодорожной линии.
- Что ты?.. Ведь она в двух косса отсюда. Это дятел стучит.
Маугли приставил ладонь к глазам, чтобы защититься от солнца.
- Дорога идёт зигзагами от бунгало. Здесь не больше одного косса по направлению полёта коршуна, а звук летит, как птица. Не взглянуть ли нам?
- Вот ещё, глупости! Бежать целый косс по такому солнцу, чтобы узнать, что за шум в лесу!
- Но ведь эта лошадь - лошадь сахиба. Я хотел пригнать её сюда. Если она не принадлежит сахибу, не беда, а если она - его, то пусть сахиб делает с нею, что хочет. Её очень сильно погоняют.
- Но как же ты пригонишь её сюда, сумасшедший ты человек?
- Но разве сахиб забыл? Таким же путём, как я пригнал нильгаи и других.
- Ну, тогда вставай и беги, если уж тебе так не терпится.
- О, бежать не надо!
Он сделал рукой знак молчания и, продолжая лежать на спине, трижды издал глубокий гортанный звук.
- Она придёт, - сказал он наконец. - Подождём её здесь в тени.
Длинные ресницы опустились на дикие глаза, и Маугли задремал в утренней тишине. Гисборн терпеливо ждал. Несомненно, Маугли был помешан, но для одинокого лесничего трудно было найти более занимательного товарища.
- Хо! Хо! - лениво выговорил Маугли, не открывая глаз. - Он свалился. Кобыла придёт первая, а потом и человек.
Тут он заржал, точь-в-точь как жеребец Гисборна. Через три минуты белая кобыла Гисборна, осёдланная и взнузданная, но без седока, ворвалась на лужайку, где они сидели, и побежала к жеребцу.
- Она не очень разгорячилась, - сказал Маугли, - но в эту жару пот легко выступает. А теперь мы подождём её седока, потому что человек ходит медленнее, чем лошадь, особенно если он толст и стар.
- Аллах! Это какое-то дьявольское наваждение! - воскликнул Гисборн, вскочив на ноги, потому что в лесу послышался чей-то жалобный стон.
- Не беспокойся, сахиб. Он не ушибся. Он тоже будет говорить, что это дьявольское наваждение. Послушай! Кто это?
Это был голос Абдул-Гафура, исполненный смертельного ужаса и умолявший кого-то пощадить его и его седые волосы.
- Я не могу двинуться ни шагу дальше! - плакался он. - Я стар, я потерял мою чалму. Арре! Арре! Но я пойду. Я потороплюсь и побегу! О вы, дьяволы ада, ведь я мусульманин!
Кусты раздвинулись, и показался Абдул-Гафур без чалмы, без пояса, необутый, с багровым лицом и руками, выпачканными в грязи. Увидев Гисборна, он застонал опять и, весь дрожащий и обессиленный, бросился к его ногам. Маугли с мягкой улыбкой наблюдал за ним.
- Это не шутка, - серьёзно сказал Гисборн. - Ты видишь, Маугли, человек этот близок к смерти.
- Он не умрёт. Он просто испугался. Но ведь никто не заставлял его отправляться на прогулку.
Абдул-Гафур издал новый стон и поднял голову, дрожа всем телом.
- Это были чары - чары и дьявольское наваждение! - всхлипнув, проговорил он, ударяя себя рукой в грудь. - За мой грех дьяволы протащили меня через весь лес. Теперь всему конец! Я приношу покаяние. Возьми их, сахиб!
Он протянул ему свёрток грязной бумаги.
- Что это значит, Абдул-Гафур? - сказал Гисборн, начиная догадываться, в чем дело.
- Посади меня в тюрьму - деньги все здесь, но запри меня крепко, чтобы дьяволы не пошли и туда за мной. Я согрешил против сахиба и против соли, которую я ел у него; но если бы не эти проклятые лесные дьяволы, я бы мог купить себе землю далеко отсюда и жил бы в мире до конца дней. - И он стал биться головой о землю в припадке отчаяния и скорби. Гисборн вертел в руках пачку кредиток. Это было его жалованье, накопившееся за последние девять месяцев, - эта пачка кредиток лежала у него в комоде вместе с письмами из дома. Маугли, тихонько посмеиваясь про себя, не сводил глаз с Абдул-Гафура.