Всего за 164 руб. Купить полную версию
Нам было по девять лет. Леха послал меня за мороженым. Планировалось, что я принесу четыре стаканчика, и мы сожрем их с вишневым бабушкиным вареньем, литровую банку которого Леха увел из погреба и предусмотрительно спрятал за поленницей у сарая. Намечался великий праздник. Но на наш двор я явилась без вожделенного мороженого, зато с разбитым носом и ссадиной под левым глазом. Меня подкараулили наши вечные летние враги, двойняшки Петренки, здоровые двенадцатилетние лбы, наваляли мне по-быстрому и мороженое отобрали. Глянув на мою перекошенную физиономию, измазанную юшкой, слезами и грязью, Леха заорал: «Дура колхозная, лахудра, надо ж думать, кому позволять себя бить! Сиди тут, не вылазь!» – и умчался.
Через пять минут мимо нашего забора пронеслась тетка Зина, мамаша Петренок. Она отчаянно пылила, загребая толстыми ножищами и приговаривала: «Ой, лишенько… Ой, лишенько…» За ней рысили еще какие-то тетки. Потом промчался дядька Саша, Петренко-старший, а еще через пятнадцать минут туда же проехала буханка-скорая. И тут же метнулась обратно. Леха свесился с забора, вид у него был удовлетворенный. Оказалось, он побежал к тетке Зине на работу, в бухгалтерию нашего раймага, и с порога завопил, вытаращив глаза: «Теть Зин, беда. Ой беда! Таньку нашу в больницу забрали. Она прям изблевалась вся и лежит – не дышит. Она с вашими счас мороженое лопала, налопалась и траванулась. Ее скорая забрала! Ой, помрет Танька! А я к вам побежал! Стучал, стучал, не открывают Колька с Вовкой. И в доме тихо так, как в могиле. Может они уже того…» Тут кто-то из баб возьми да и булькни: «Ботулизм». И тетка Зина подхватилась. Остальные – за ней. Перепуганные вусмерть Петренки огребли за отбитое у меня мороженое экстренное промывание желудков, слабительное и срочную госпитализацию.
Я заканчивала школу, до выпускных оставалась пара недель. И тут к нам домой заявился Леха. И как всегда зазвучала тема Судьбы.
– Куда поступать собралась, барбандия?
Я, гордо выпятив губу, заявила:
– В Штиглица, в Академию.
– Не плохо, самое место для таких колхозниц. Научишься табуретки проектировать. Понесешь маскультуру в массы.
И дальше он прочёл мне связную лекцию об ожидаемом скором витке автомобилестроения, о том, что уже пошла тенденция возврата к механике. Что эти повсеместные беспилотники лишают настоящих мужиков возможности управлять движением, а значит управлять своей жизнью и судьбой. Что настоящую механику сейчас хрен найдешь, все давно погнило-поржавело, а значит есть перспектива первыми впендюриться в эту нишу. Короче, пойдешь, лахудра, вместе со мной на автомобилестроительный в политех.
Чего, думаете, я не пошла? Пошла. И уже на третьем курсе мы открыли мастерскую по сборке автошек с механической коробкой и любым вариантом кузова, распечатанного на 3Dешке. И поперло. У нас очередь стояла. Получив дипломы, мы вложились в новую технику, это была уже роботизированная линия, завод, можно сказать. Не слишком большой. Товар все-таки штучный. Не массовое производство.
А три года назад Леха в землю обетованную укатил. Насовсем. А мне свою кошку оставил. Чего вдруг у него в черепушке перевернулось, не знаю, а только он кипу напялил и бороду отрастил. Правоверным иудеем заделался. Мы по бабушке, у которой летом тусовались, оба с ним евреи, только дальше он по маме, а я по отцу. И выходит, что он, Алексей Егорович Воронин – еврей, а я, Татьяна Марковна Ройзман – русская.
А за Лехой по осени потянулись клином наши родители, и Ройзманы, и Воронины. Новые гнезда вить на древней родине. Осталась я одна в Городе. Ну и ладно. Простору больше.
***
Я проснулась оттого, что солнце усиленно тыкало мне в глаз своим лучом-соломинкой. Опустила стекло и высунула голову наружу. Тепло, птички какие-то чирикают, насекомыши мимо носа летают. Благодать. Прямо передо мной на берегу ручья стояла девочка лет двенадцати. Худенькая, в какой-то обвисшей коричневой кофте с подвернутыми рукавами, в камуфляжных вылинявших штанцах, заправленных в ярко-желтые резиновые сапоги. На голове красная бейсболка козырьком назад. Из-под нее – две белобрысые тонкие косички. Она помахала мне рукой.
Я вылезла, метнулась в кустики. Стала собирать манатки. В голове у меня заполошными курами метались мысли: что делать с тачкой, где взять трактор, чтоб перепереть ее на тот берег, что там в этих Осинках, может лучше остаться здесь в маленькой деревне на пригорке, вдруг пустят. Девочка не уходила. Она села у ручья на камушек. Возле ее желтых сапог отиралась моя кошка. Чего она тут, девчонка эта?
– Эй, девочка, ты чего тут? Ты из деревни? Из, как его, из Попадьина?
Он встала и подошла ко мне:
– Нет, я из Осинок. Я тебя жду.
– Зачем?
– Дорогу покажу. Ты не найдешь.
Ладно. Провожатый у меня есть, уже плюс. И люди, значит, в Осинках водятся. Тоже плюс. Два плюса с утра. Жизнь налаживается. Честно говоря, кто там в этих Осинках жил, я сквозь вино-водочный туман плохо помню. Тетка какая-то крутилась, пожрать нам что-то притащила, картошки что ли. Да, и еще самогона. Точно. У нас водка кончилась на третий день, не хватило, ехать не кому, все косые, мужики пошли к местным. Тетка принесла. Леха сказал, убойный. Я не пробовала, у меня бутылка хванчкары была в загашнике. Еще вроде пацан какой-то крутился под ногами.
– Ну пошли. Тебя как зовут?
– Леся Гулькина.
– Ну пошли, Леся Гулькина. А меня…
– Я знаю. Ты Танька.
Нормально? Пигалица, еще сиськи не проклюнулись, меня, девушку предпоследней молодости, этак фамильярно: Танька. Кому Танька, а кому и Татьяна Марковна. Но я решила не усугублять. Дойдем до ваших Осинок, там посмотрим…
Я взвалила на плечи рюкзак с самым необходимым. Необходимого было килограмм двадцать плюс ружье в чехле. А кошку-то куда?
– Кисель, давай сюда, – я вытащила из багажника переноску.
– Не надо, я ее на руки возьму.
– А если сдрыснет? Как мы ее по лесу ловить будем?
– Нет. Не сдрыснет.
И правда, кошка Лехина, а теперь уже моя строптивая кошка, не переносящая на дух людей, меня-то терпящая с трудом, только потому, что кто-то должен открывать пакеты с вискасом, устроилась на девчоночьих руках и заурчала. Даже обидно. Я ей три года служу верой и правдой, а эту пацанку она первый раз видит, и на тебе, – любовь с первого взгляда.
Девчонка полезла в прибрежный тростник, высоченный, выше головы. Там обнаружился мостик. В прибрежную болотистую жижу по обеим берегам были вбиты бревнышки вертикально, на них положена доска шириной сантиметров тридцать.
– Я не пройду. Я упаду, – стопарю перед доской, мало того, что узкая, так еще и перил ни намека нет.
Точно не пройду, у меня с равновесием и так не особо, а когда рюкзак перевешивает, вообще труба.
– Слегу возьми, вон воткнута, – ответила девчонка, не обернувшись.
Я пошарила вокруг глазами: точно, вон длинная палка торчит, в тростнике сразу и не углядишь. Теперь другое дело, потихонечку, приставными шажочками я эту «бездну» одолела. Леся ждала меня, поглаживаю кошкину спинку.
– Доску за собой вытяни.
– Чего?
Ишь раскомандовалась, мелочь, тебя бы доской вытянуть по заднице.
– Доску, по которой шли, на этот берег затянуть надо. Она тяжелая, мне никак.
– А зачем ее сюда?
–Так.
Это у них кордон, что ли? Водная преграда. Враг не пройдет. Я сбросила рюкзак на траву. Потащила доску на себя. Тяжелая зараза, это верно. Интересно, а когда пацанка пришла, доска уже лежала? Или ей кто-то помог ее водрузить? Вот я справилась в одиночку, я – молодец.
До Осинок мы быстро добрались, всего за пару часов, Леся впереди бодро вышагивала, я сзади ковыляла, норовя об каждую корягу спотыкнуться, в каждой ямке ногу подвернуть. Хорошо, палку с переправы с собой прихватила. Мы все шли-шли по тропе, и вдруг раз, деревья расступились, нарисовалась полянка с кошкин лоб, а на ней четыре дома разной степени запущенности. Возле каждой избы, раскорячив узловатые ветки, стражами застыли яблони. Из трубы одного, того, что слева притулился под высоченным деревом, курился дымок. Не в этом ли мы и базировались пять лет назад на той приснопамятной охоте? Небольшая такая избенка, насупленная, два окошка, сверху крыша нахлобучена, черная, какой-то древней фигней крытая, толем что ли, или рубероидом. Листики на дереве свежие, юные, легким флером этот домик покрывают.