Всего за 259 руб. Купить полную версию
Кто там? показываю в сторону, откуда доносятся звуки. Скажешь? Я помогу тебя освободить.
Я спрашиваю, но ответа не получаю.
Говорю Рите ждать меня здесь и иду заглянуть, откуда играет музыка. Наша новая знакомая говорит, чтобы я этого не делал. Вернее, она в бреду повторяет, чтобы не делал этого. Не делай этого. Не делай
Но я иду.
Приоткрываю занавеску, отгибаю целлофан и заглядываю.
Музыка бьет по ушам. И сквозь металлическую сетку, сквозь мелкую ромбовидную неровно сплетенную поржавевшую сетку я вижу весь отряд, всю стаю плюшевых медвежат. Их пухлые мохнатые рожицы то приближаются, то отдаляются в такт ударов музыки.
От ужаса хочу закричать. Но не могу.
За отрядом, в самом центре, лежу я. Вижу, со стороны, как лежу на боку, скрючившись, и прижимаю к груди колени. Точно так же, как лежала на картонной подстилке наша новая знакомая.
Смотрю через решетку на медведей и не могу отвернуться. Пальцы непроизвольно сжимают стальные прутья.
«Не говори никому! Пожалеешь!»
Я стараюсь закрыть глаза. Веки не подчиняются. Не могу ни отвернуться, ни зажмуриться.
Хватит!
Слышу чей-то спасительный голос.
Это мой отец. Это его голос.
Мне удается зажмуриться. Звуки мгновенно рассеиваются, остается лишь звон в ушах.
Я резко открываю глаза и вижу, что греюсь рядом с папой, под пушистым одеялом. Как в детстве. На одной кровати. Пока мама готовит завтрак, я пробрался и прилег к отцу. Спокойно и уютно. С кухни доносятся мелодии скворчащего теста на сковороде, запах блинчиков с корицей, журчание воды в раковине.
Он давно умер, говорит Рита.
Он давно умер? спрашивает Федор Петрович.
Я этого не знаю.
Но сейчас он спит со мной рядом, и его тепло Он снова молодой, а я ребенок. Я зову папу, прошу объяснить, что все это значит, а он резко встает, подрывается, как атлет, подпрыгивает словно гимнаст на батуте и садится на край. Не со своей, с моей стороны кровати, садится и смотрит в пол. Я сажусь рядом.
Отец? Эй. Ты чего?
Он не отзывается, рывком поворачивается и набрасывается на меня. Я падаю на спину. Голова врезается во что-то твердое. На том месте, где я ожидал подушку, что-то острое и угловатое. Мы боремся. Я подтягиваю колени, упираюсь ногами ему в живот и поднимаю огромное тело над собой. Он тяжелый. Он просто гора мышц. Он еще крупнее и сильнее, чем казался мне в детстве. Он тычет скрюченными пальцами мне в лицо.
Отец?
Я зову, но он не отвечает.
Продолжаем бороться.
Мне не уцелеть в этой схватке. Силы не равны. Я готов сдаться и умереть. Его пальцы замирают на моих щеках. Еще секунда и отец вцепится в мою шею, еще секунда и я задохнусь в стальных тисках отцовских рук.
Его пальцы не двигаются.
Он останавливается, он не хочет меня придушить. Крепкие руки держат мое лицо. Я перестаю барахтаться, мои ноздри ритмично выдувают воздух, сердце колотится, глаза смотрят на болезненно вздутые вены на широкой отцовской шее.
Он удерживает мою голову, и я понимаю, он хочет меня предупредить, хочет что-то рассказать.
Я больше не боюсь.
Поднимаю глаза, пробегаю взглядом по чернявой, без единой сединке бороде, по ровно отчерченному носу. Наконец, я вижу, что у него заклеено лицо. Старый потрепанный тканевый пластырь опоясывает голову в том месте, где должны располагаться брови и глаза.
Мороз по коже.
Я хочу снять его повязку, но мои руки не подчиняются. Их словно кто-то пришил к кровати, пальцы тянут на себя простынь, ногти впиваются в матрац, и я не могу пошевелиться.
Лицо отца приближается, и я вижу, что ниже идеально ровного носа нет рта, на коже, без единой морщинки, чисто выбритый островок, посреди густой бороды.
Он шевелит подбородком, мычит, но не может произнести ни слова.
Я распрямляю колени, сбрасываю тело на пол. Оно звучно бьется о скрипучие доски.
Не говори обо мне больше Пожалеешь.
Я задыхаюсь.
Тело бьется в судорогах. Спина самопроизвольно изгибается. Суставы выкручиваются и извиваются, словно у меня нет костей. Я теряю сознание, но мне совершенно не страшно. Я спокоен. Я смотрю за происходящим со стороны.
На счет три ты очнешься, раздается встревоженный голос фальшивки.
Раз.
Я парю под потолком. Смотрю на залитую кровью комнату. На кровать, в которой я извиваюсь, как на сеансе экзерциста.
Два.
Комната кружится.
Капли крови разлетаются в стороны. Кровавая карусель, водоворот липкого красного аттракциона. Жуткий, уродливый перформанс больного на голову художника.
Спектакль смерти, на котором у меня билет в первом ряду.
Три!
Голос приказывает, и я открываю глаза.
На столе стоит полный стакан с водой. Липкая пепельница, рядом моя пачка сигарет.
Напротив сидит взволнованный мой фальшивый психиатр и торопливо что-то записывает. По сторонам все так же сидят и смотрят на меня с ненавистью зрители затянувшегося допроса.
Чувствую себя опустошенным. Словно кто-то вытащил из меня все внутренности, выпотрошил всего без остатка, а затем небрежно запихал их на место.
На сегодня достаточно. Прервемся.
Федор Петрович дает отмашку, и меня уводят из помещения.
С меня хватит! Чтобы я еще хоть раз для них что-нибудь. Даже пальцем не пошевелю.
Рита злится.
Она импульсивная. Она быстро взвинчивается, распаляется и потом все Не может угомониться, пока что-то не разобьет или не сломает.