Всего за 149 руб. Купить полную версию
Так же, как осталось послевкусие неприметной кафешки, где нас волшебно накормили. Больше нигде и никогда я не испытывала такого восторга от еды, и поняла именно там, что пища телесная может быть незабываемой божественной мелодией, память о которой ты ощущаешь и через много-много лет. Что именно мы ели? Не помню. Но ощущение счастья осталось на языке.
Так же, как навсегда впечатался в память и восторг от вдруг упавшего на обочину дороги ярко-розового заката. И очень интимные моменты: обои с нежными цветами в гостиничном номере, пёстрое лоскутное покрывало и непонятный медовый запах, просачивающийся с улицы даже сквозь плотно закрытое окно. Словно эта пыльца незримо окутывала всё, и кожа Влада пахла цветочным мёдом: сначала чуть слышно, а затем, наливаясь страстью, все полнее, безоговорочней, требовательней.
Словно первые люди на Земле – Адам и Ева, – мы собирали из этих моментов наш собственный мир, и клянусь, ни с кем и никогда на нашей планете не случалось ничего подобного. По крайней мере, я думала так, и это было совершенно нормально, потому что так думают все влюблённые. А я была влюблена во Влада. Как кошка.
Середина марта была странной в этом году. Тепло солнечных дней, квасившее слежавшийся снег, резко сменялось суровыми морозами. Поэтому я сгрузила в нашу старенькую, но ещё очень бодренькую машину всё тёплое, что попалось под руку. Наполнила термос свежесваренным кофе. Пара бутербродов на случай, если в дороге прихватит резкий голод, и мы были готовы отправляться.
Выехали ещё затемно, и печальные голые мартовские берёзки на обочине шоссе не один раз сменились густым лесом, прежде чем мы добрались до сюрприза, который подготовил мне Влад. Небо, нависшее над дорогой, только к позднему утру сменило мрачную тьму на стальной серый цвет. Но наше хорошее настроение оно не портило, как и не удручало однообразие ландшафта. В такую раскисшую погоду грядущее приключение пробуждает в душе личное солнце. И Влад придумал замечательно: выбраться из унылой столицы на выходные.
Даже самые ухоженные города в марте становятся зачуханными, как беспризорники. Из-под начавшего таять снега вылезают все грехи, скрытые до поры до времени белым покрывалом. Окурки, банки, клочки разлагающейся бумаги и прочие прелести человеческой жизнедеятельности.
Серое тоскливое небо, расквашенная и снова подмёрзшая корявыми глыбами земля… Единственное, что греет душу, так это осознание того, что надежда нас не обманет, и скоро будет лето. Будет лето? Опыт прожитых лет и пробивающееся через хмарь робкое, ещё холодное солнце обещают, что будет.
В конце концов, свернув с главного шоссе, мы затряслись по сельской дороге, следуя указателю «Тленово», и минули небольшую деревушку. Когда на околице крупно замаячила стрелка «Историко-архитектурный комплекс «Лашкино. Усадьба Менишевых», я затаила дыхание.
– Это то, о чём я думаю? – с благодарностью посмотрела на Влада.
Во все окна автомобиля вдруг разом ударило ослепительное солнце. Забитая радость тихонько начала подниматься из глубины моего существа. Муж, очень довольный собой, кивнул. И не смог удержать улыбку. Сюрприз получился.
Я выскочила из машины, как только Влад остановил авто, и оглянулась. Муж неторопливо снимал навигатор и улыбался отражением в мутных от дорожной грязи окнах:
– Да беги уже, беги! Знаю, как тебе не терпится.
Такие места для меня – сакральны. Влад и в самом понимал, как для меня это важно, и всегда старался найти в путеводителях старинные уголки, пропитанные легендами. Несмотря на то, что мои сочинения не приносили никакого существенного дохода, он поддерживал мою особенность: напитываться концентрированным волшебством. Потом эта энергетика, переработанная где-то в глубинах того, что называется мной, превращается в сказки.
Тишина. Слепящее, но холодное солнце. Я замерла у холма, на котором необычной луковкой расположился Храм Святого духа. Облачко пара от моего дыхания смешалось с невольным возгласом удивления. Лик Спасителя с западного фасада церкви взирал на меня выпуклой мозаикой рериховского взгляда, усиленный пустыми глазницами окон. Со Спасом нерукотворным хотелось говорить наедине, в пустоте и тишине. Выбитые фрагменты потрясающего геометрического оконного переплёта словно приближали небо к земле, храм не был чем-то помпезным и карающим. Он был своим, человеческим, так как познал страдание, унижение и насилие.
За спиной послышались шаги мужа.
– Он может понять человека, – сказала я Владу, кивая на это ни на что не похожее сооружение, которое одновременно напоминало и египетскую пирамиду, и буддистскую пагоду.
Влад кивнул.
– Ты знаешь, что храм так и не был освящён? – тихо спросил он, приобнимая меня за уже озябшие плечи.
Почему-то подумалось, что останки стен торчат из ослепительно белого снега надгробными плитами.
– Читала, – ответила я. – Княгиня Ольга Менишева и художники, поддерживающие идеи Лашкино, мечтали создать памятник, в котором бы имели место все религии. Не мудрено, что они нарушили каноны ортодоксальной церкви. Из-за этого храм и не был освящён.
Под ногами сразу заскрипел загородный нетронутый снег, мы поднялись на холм вместе. Смальтовая мозаика Спаса с каждым шагом становилась все уязвимей, лик расплывался, увеличиваясь и надвигаясь, накрепко заколоченное здание храма веяло запустением. Из стены выпали кирпичи, и на их месте теперь зияли дыры.
Я хотела было заглянуть в одно из выбитых окошек внутрь, но поняла: уже знаю, что увижу там. То же, что во всех заброшенных творениях рук человека. Горькую пустоту. Ветхость и убожество.
– «Русские Афины», – произнёс как-то горько Влад.
– Когда-то были, – мне тоже было ужасно жалко эту усадьбу, в которой сто лет назад кипела творческая жизнь и искрила надежда на прекрасное будущее.
«Холмы, белые берёзы, золотые кувшинки, белые лотосы, подобные чашам жизни Индии, напоминали нам о вечном пастухе Леле и Купаве, или, как бы сказал Индус, о Кришне и Гопи».
– Тут есть музей, – сказал муж. – Кажется, он у подножья холма, и называется «Теремок». Мило, да? Ты пойдёшь?
– А ты – нет? – спросила я, уже предугадывая ответ.
– Нет, – опустил глаза Влад. – Я лучше у Храма ещё немного поброжу. Тянет он меня чем-то. Хочу посмотреть, где тут могла быть усыпальница князя Менишева.
Влада почему-то всегда тянуло к погостам. Он любил бродить по Новодевичьему кладбищу, в Троице-Сергеевой лавре его влекли усыпальницы, в Новоспасском монастыре – места захоронения династии Романовых. Тащил меня от надгробия к надгробию, вслух зачитывая имена и даты, а я всегда покорно плелась за ним. Что поделать, Влада интересовала смерть, а меня – жизнь. В конце концов, утешала я себя, это две стороны одной медали под названием «сущее».
Оставив мужа искать предполагаемую усыпальницу князя Менишева, я спустилась с холма к «Теремку». Его главный фасад с наличниками, пылающими всеми цветами радуги, был виден издалека. На ставнях улыбалось солнце, неслись куда-то вдаль сказочные морские коньки, шумели завитки трав, спутанные ветром и дождём, и горделиво высилась любимый малютинский символ: жар-птица с красным гребешком.
Посетителей, как таковых, в музее не было, несмотря на многолюдие. Я поняла, что приехала какая-то комиссия, поэтому ходила по дому в синих шуршащих бахилах тихо, стараясь не мешать работающим людям. Было даже как-то стыдно за свою праздность.
– Драконы на навесе… – донёсся деловитый женский голос из толпы «проверяющих», – Откуда они? В нашем реестре навес выглядит иначе…
– Мы буквально вчера закончили реставрацию, – тихо пояснило мягкое контральто, явно принадлежащее одной из сотрудниц музея. – Сняли верхний слой, под грубой лепниной скрывались истинные фигуры. Вы сами можете увидеть, какие грандиозные.
Слово «грандиозные» прозвучало грустной насмешкой в этом зале. Обломки бывшего великолепия вызывали почти такую же грусть, как и храм с уникальной мозаикой и выбитыми стёклами. Драгоценные коллекции Менишевой были национализированы. То есть пропали. Всё, что осталось целым после варварского разграбления усадьбы, кусками и фрагментами перенесли в небольшой «Теремок». Спасённые обломки мира, так много обещавшего грядущим поколениям, но так и не принятого ими. Потомкам хотелось жрать, лениться и совокупляться. Весельем они считали разрушение «культурного наследия» и пьяные танцы на обломках великой империи.