Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
На входной двери наклеен был розовый листок, какие всюду развешивались по Кочетовке: "Берегись сыпного тифа!" Бумага плакатика была такая же болезненно розовая, как сыпь тифозного или как те обожжённые железные кости вагонов из-под бомбёжки.
Недалеко от двери, чтобы не наследить, сидел чуть в сторону печи прямо на полу, ослонясь о стену, старик Кордубайло. Рядом с ним лежала кожаная старая сумка с тяжёлым инструментом, брошенная так, чтоб только не на дороге, и рукавицы, измызганные в мазуте. Старик, видно, сел, как пришёл - не отряхаясь и не раздеваясь, и сапоги его и плащ подтекали по полу лужицами. Между ногами, подтянутыми в коленях, стоял на полу незажжённый фонарь, такой же, как у тёти Фроси. Под плащом на старике был неопрятный чёрный бушлат, опоясанный бурым грязноватым кушаком. Башлык его был откинут: на голове, ещё кудлатой, крепко насажен был старый-престарый железнодорожный картуз. Картуз затенял глаза, на свет лампочки выдавался только сизый носище да толстые губы, которыми Кордубайло сейчас слюнявил газетную козью ножку и дымил. Растрёпанная борода его меж сединой сохраняла ещё черноту.
- А что ж ему оставалось? - доказывала Валя, пристукивая карандашиком. - Ведь он на посту, ведь он часовой!
- Ну, правильно, - кивал старик, роняя крупный красный пепел махорки на пол и на крышку фонаря. - Правильно… Есть все хотят…
- К чему это ты? - нахмурилась девушка. - Кто это - все?
- Да хоть бы мы с тобой, - вздохнул Кордубайло.
- Вот бестолковый ты, дед! Да что ж они - голодные? Ведь им казённый паёк дают. Что ж их, без пайка везут, думаешь?
- Ну, правильно, - согласился дед, и с цыгарки опять посыпались раскалённые красные кусочки, теперь к нему на колено и полу бушлата.
- Смотри, сгоришь, Гаврила Никитич! - предупредила тётя Фрося.
Старик равнодушно глядел, не стряхивая, как гасли махорочные угольки на его мокрых тёмных ватных брюках, а когда они погасли, чуть приподнял кудлато-седую голову в картузе:
- Вы, девки, часом, сырой муки, в воде заболтавши, не ели?
- Зачем же - сырую? - поразилась тётя Фрося. - Заболтаю, замешу да испеку.
Старик чмокнул бледными толстыми губами и сказал не сразу - у него все слова так выступали не сразу, а будто долго ещё на костылях шли оттуда, где рождались:
- Значит, голоду вы не видали, милые.
Лейтенант Зотов переступил порог и вмешался:
- Слушай, дед, а что такое присяга - ты воображаешь, нет?
Зотов заметно для всех окал.
Дед мутно посмотрел на лейтенанта. Сам дед был невелик, но велики и тяжелы были его сапоги, напитанные водой и кой-где вымазанные глиной.
- Чего другого, - пробурчал он. - Я и сам пять раз присягал.
- Ну, и кому ты присягал? Царю Миколашке?
Старик мотнул головой:
- Хватай раньше.
- Как? Ещё Александру Третьему?
Старик сокрушённо чмокнул и курил своё.
- Ну! А теперь - народу присягают. Разница есть?
Старик ещё просыпал пеплу на колено.
- А мука чья? Не народная? - горячилась Валя и всё отбрасывала назад весёлые спадающие волосы. - Муку - для кого везли? Для немцев, что ли?
- Ну, правильно, - ничуть не спорил старик. - Да и ребята тоже не немцы ехали, тоже наш народ.
Докуренную козью ножку он согнул до конца и погасил о крышку фонаря.
- Вот старик непонятливый! - задело Зотова. - Да что такое порядок государственный - ты представляешь? - окал он. - Это если каждый будет брать, что ему понравится, я возьму, ты возьмёшь - разве мы войну выиграем?
- А зачем мешки ножами резали? - негодовала Валя. - Это по-каковски? Это наш народ?
- Должно быть зашиты были, - высказал Кордубайло и вытер нос рукой.
- Так - разорничать? чтоб мимо сыпалось? на путя? - возмутилась тётя Фрося. - Сколько прорвали да сколько просыпали, товарищ лейтенант! Это сколько детей можно накормить!
- Ну, правильно, - сказал старик. - А в такой вот дождь в полувагонах и остальная помокнет.
- А, да что с ним говорить! - раздосадовался Зотов на себя больше, что встрял в никчёмный и без того ясный разговор. - Не шумите тут! Работать мешаете!
Тётя Фрося уже пообчистила фитиль, зажгла коптилку и укрепила её в фонаре. Она поднялась за своим отвердевшим, скоробившимся плащом:
- Ну-к, подвостри мне, Валюта, карандашик. Пойду семьсот шестьдесят пятый списывать.
Зотов ушёл к себе.
Вся эта вчерашняя история могла кончиться хуже. Окруженцы, когда убили их товарища, оставили мешки с мукой и бросились с рёвом на мальчишку-часового. Они уже вырвали у него винтовку - да, кажется, он её и отдал без сопротивления, - начали бить его и просто бы могли растерзать, если б наконец не подоспел разводящий. Он сделал вид, что арестовал часового, и увёл.
Когда везут окруженцев, каждая комендатура подноравливает спихнуть их сразу дальше. Прошлой ночью ещё один такой эшелон - 245413-й, из Павельца на Арчеду - Зотов принял и поскорее проводил. Эшелон простоял в Кочетовке минут двадцать, окруженцы спали и не выходили. Окруженцы, когда их много вместе, - страшный, лихой народ. Они не часть, у них нет оружия, но чувствуют они себя вчерашней армией, это те самые ребята, которые в июле стояли где-нибудь под Бобруйском, или в августе под Киевом, или в сентябре под Орлом.
Зотов робел перед ними - с тем же чувством, наверно, с каким мальчишка-часовой отдал винтовку, не стреляя больше. Он стыдился за своё положение тылового коменданта. Он завидовал им и готов был, кажется, принять на себя даже некоторую их небезупречность, чтоб только знать, что за его спиной тоже - бои, обстрелы, переправы.
Сокурсники Васи Зотова, все друзья его - были на фронте.
А он - здесь.
Так тем настойчивей надо было работать! Работать, чтоб не только сдать смену, в ажуре, но ещё другие, другие дела успевать делать! Как можно больше и лучше успеть в эти дни, уже осенённые двадцать четвёртой годовщиной. Любимый праздник в году, радостный наперекор природе, а в этот раз - рвущий душу.
Кроме всей текучки, уже неделю тянулось за Зотовым дело, имевшее начало в его смену: был налёт на станцию, и немцы порядочно разбомбили эшелон с воинскими грузами, в котором были и продукты. Если б они разбомбили его начисто - на этом бы дело и закрылось. Но, к счастью, уцелело многое. И вот теперь требовали от Зотова составить в четырёх экземплярах полные акты-перечни: грузов, приведенных в полную негодность (их должны были списать с соответствующих адресатов и отнарядить новые); грузов, приведенных в негодность от сорока до восьмидесяти процентов (об использовании их должно было решиться особо); грузов, приведенных в негодность от десяти до сорока процентов (их должны были направлять дальше по назначению с оговорками или частичной заменой); наконец грузов, оставшихся в целости. Усложнялось дело тем, что хотя грузы разбомблённого поезда все теперь были собраны в пакгаузах, но это произошло не тотчас, по станции бродили непричастные люди, и можно было подозревать хищения. Кроме того, установка процента годности требовала экспертизы (эксперты приезжали из Мичуринска и из Воронежа) и бесконечной переставки ящиков в пакгаузах, а грузчиков не хватало. Разбомбить и дурак может, а поди разберись! Впрочем, Зотов и сам любил доконечную точность в каждом деле, поэтому он много уже провернул из этих актов, мог позаняться ими сегодня, а за неделю думал и всё подогнать.
Но даже и эта работа была - текучка. А выглядел Зотов себе ещё работу такую. Вот сейчас он, человек с высшим образованием, а в характере с задатками систематизации, работает на комендантской работе и получает полезный опыт. Ему особенно хорошо видны сейчас: и недостатки наших мобилизационных предписаний, с которыми нас застала война; и недостатки в организации слежения за воинскими грузами; видны и многие значительные и мелкие улучшения, которые можно было бы внести в работу военных комендатур. Так не прямой ли долг его совести такие все наблюдения делать, записывать, обрабатывать - и подать в виде докладной записки, в Наркомат обороны? Пусть его труд не успеет быть использован в эту войну, но как много он будет значить для следующей!
Так вот для какого ещё дела надо найти время и силы! (Хотя выскажи такую идею капитану или в комендатуре узла - будут смеяться. Недалёкие люди.)
Скорей же разбираться с попутными! Зотов потёр одну о другую круглые ладонца с короткими толстенькими пальцами, взял химический карандаш и, сверяясь с шифровкой, разносил на несколько листов ясным овальным почерком многозначные, иногда и дробные номера транспортов, грузов и вагонов. Эта работа не допускала описки - так же, как прицел орудия. Он в усердии мелко наморщил лоб и оттопырил нижнюю губу.
Но тут в стекольце двери стукнула Подшебякина:
- Можно, Василь Васильич? - И, не очень дожидаясь ответа, вошла, неся тоже ведомость в руках.
Вообще-то не полагалось ей сюда заходить, решить вопрос можно было на пороге или в той комнате, - но с Валей у него уже не раз совпадали дежурные сутки, и просто деликатность мешала ему не пустить её сюда.
Поэтому он только залистнул шифровку и как бы случайно чистой бумагой прикрыл колонки чисел, которые писал.
- Василь Васильич, я что-то запуталась! Вот, смотрите… - Второго стула не было вблизи; и Валя прилегла к ребру стола и повернула к Зотову ведомость с кривоватыми строчками и неровными цифрами. - Вот, в эшелоне четыреста сорок шесть был такой вагон - пятьдесять семь восемьсот тридцать один. Так - куда его?
- Сейчас скажу. - Он выдвинул ящик, сообразил, какой из трёх скоросшивателей взять, открыл (но не так, чтоб она могла туда засматривать) и нашёл сразу: - Пятьдесят семь восемьсот тридцать первый - на Пачелму.