Он давай по комнате мотыляться очень медленно и всяко-разно, он вечно так делает, берет вещи со стола и шифоньерки. Всегда берет твои вещи и ну разглядывать. Ух как он иногда на нервы действует.
Как сражнулись? спрашивает. Ему просто хотелось, чтоб я бросил читать, раз видит, что мне зашибись. На фехтование ему надристать. Мы выиграли или как?
Никто не выиграл, говорю я. Но не отрываясь от книжки.
Чего? говорит. Он вечно заставляет повторять ему все дважды.
Никто не выиграл, говорю. А сам косяка даванул, как он у меня по шифоньерке шарится. Он как раз пялился на фотку той девчонки, с которой я в Нью-Йорке ходил, Сэлли Хейз. Как я фотку, нафиг, себе завел, он ее, наверно, уже пять тыщ раз брал и пялился. И, закончив, всегда не туда ставил. Это он спецом. Точняк.
Никто не выиграл? говорит. Это как?
Я, нафиг, рапиры и все дела в метро забыл. Я на него по-прежнему не смотрел.
В метро, елки-палки! Ты их потерял то есть?
Мы сели не в то метро. Надо было вставать все время, по карте, нафиг, смотреть на стенке.
Он подошел и загородил мне весь свет.
Эй, говорю, ты пришел, и я одну фразу уже двадцать раз читаю.
Любой, кроме Экли, намек бы понял. А он дулю там.
И чего, тебя за них платить заставят? говорит.
Фиг знает, да и надристать. Сынок, ты бы сел или как-то, что ли? Ты мне, нафиг, свет загораживаешь. Ему не нравится, если его зовут «сынком». Он мне всегда трындел, что сынок тут, нафиг, я, потому что мне шестнадцать, а ему восемнадцать. Он просто с цепи срывался, когда я звал его «сынком».
Он не сдвинулся. Вот точняк такие и не отходят от света, когда попросишь. Он, конечно, отойдет, но не сразу, не когда просишь.
Ты чего это читаешь? говорит.
Книжку, нафиг.
Он ее пихнул, чтоб посмотреть название.
Хорошая? спрашивает.
Та фраза, которую я читаю, просто зашибись. Я тоже бываю язва будь здоров, когда стих найдет. Только он ни шиша не понял. Опять начал по комнате шибаться, вещи брать и мои, и Стрэдлейтера. Наконец я книгу на пол отложил. С такими, как Экли, ни фига не почитаешь. Невозможно.
Я по креслу вниз немножко сполз и гляжу, как Экли у меня устраивается. Я вроде как утомился от поездки в Нью-Йорк и всяко-разно, зевать начал. Потом стал немножко валять дурака. Иногда я нормально так валяю дурака ну, чтоб ничего не доставало. Я вот чего я передвинул этот козырек у кепаря вперед и натянул на самые глаза. Так мне, нафиг, ни шиша видно не стало.
По-моему, я слепну, говорю так сипло-сипло. Миленькая мамочка, здесь все так темно.
Во чеканутый. Ей-богу, говорит Экли.
Миленькая мамочка, дай руку. Ну что, тебе руку трудно дать?
Елки-палки, дитя малое.
Я начал шариться перед собой, будто ослеп, только ни вставал, ничего. И талдычу:
Миленькая мамочка, ну что, тебе руку мне трудно дать?
Само собой, я просто дурака валял. Мне такое иногда зашибись. А потом этого Экли такое достает, как я не знаю что. От него во мне всегда садист такой просыпается. Я его вполне себе часто садирую. Но тут я в конце концов бросил. Сдвинул козырек опять на затылок и расслабился.
Это чье? спрашивает Экли. И показывает мне наколенник соседа. Этот тип любую хрень подбирает. Даже бандаж или как-то. Я сказал, что Стрэдлейтера. И Экли кинул его на кровать Стрэдлейтеру. Взял с его шифоньерки, поэтому кинул на кровать.
Затем подошел и сел на ручку Стрэдлейтерова кресла. В само кресло он никогда не садится. Только на ручку.
Ты где эту хрень надыбал? И на кепарь показывает.
В Нью-Йорке.
Сколько?
Зеленый.
Грабеж. Тут он спичкой ногти начал себе чистить. Экли все время ногти чистит. Даже как-то умат. Зубы у него словно мхом поросли, уши грязные, как не знаю что, а вот ногти он всегда чистит. Наверно, считает, что от этого будет четким парнем. И за чисткой еще раз поглядел на мой кепарь. Елки-палки, да мы в таких дома стрелять оленей ходим, говорит. В такой только оленей стреляют.
Фиг там. Я снял кепарь и посмотрел. И как бы глаз прижмурил, будто целюсь. В таком стреляют людей, говорю. Я в этом кепаре людей стреляю.
А предки знают, что тебя выперли?
Не-а.
А где вообще этот Стрэдлейтер шляется?
На стадионе. У него свиданка. Я зевнул. Зевал я прям на всю комнату. Во-первых, потому, что, нафиг, жара. А от нее спать хочется. В Пенси либо дубак смертельный, либо дохнешь от жары.
Уматный Стрэдлейтер, говорит Экли. Слышь. А дай-ка мне ножницы на секундочку, есть? Где-нибудь под рукой?
Нету. Я уже все сложил. В шкафу наверху.
Ну достань на секундочку, чего ты? говорит Экли. Мне тут заусенец отрезать надо.
Ему наплевать, сложил ты уже что-то или нет, и лежит ли оно у тебя в шкафу на самом верху. Но я ему ножницы достал. Чуть не сдох к тому же, доставая. Только открыл дверцу шкафа, как мне на голову свалилась Стрэдлейтерова теннисная ракетка вместе с деревянным зажимом и всяко-разно. Тюкнула громко, и больно было, как я не знаю что. Этот Экли чуть не сдох. Заржал этим своим пронзительным фальцетом. И ржал всю дорогу, пока я стаскивал вниз чемодан и доставал ему ножницы. Такая вот фигня парня по башке камень шарашит или как-то Экли веселила до уссачки.