Здрасьте, сэр, говорю. Я получил вашу записку. Большое спасибо. Он же написал мне, чтоб я зашел попрощаться до каникул, раз я больше не вернусь. Не надо было, чего вы? Я бы все равно зашел.
Садись сюда, мальчик мой, говорит этот Спенсер. В смысле на кровать.
Я сел.
Как ваш грипп, сэр?
Мальчик мой, да будь мне получше, врача вызывать надо было б. Тут он развеселился. Закудахтал как ненормальный. Потом наконец взял себя в руки и говорит: А почему ты не на стадионе? Мне казалось, сегодня главный матч.
Ну да. Я там был. Только я из Нью-Йорка только что приехал с фехтовальной командой, говорю. Ух у него кровать как камень.
Тут он стал серьезный, как не знаю что. Я так и думал.
Так ты, значит, нас покидаешь? говорит.
Да, сэр. Наверно.
Он давай себе кивать. Так никто никогда столько не кивает, как этот Спенсер. И никогда не знаешь, он столько кивает оттого, что всяко-разно думает, или просто потому, что путёвый такой дед, который жопу от локтя не отличит.
И что тебе сказал доктор Тёрмер, мальчик мой? Я так понимаю, у вас с ним была беседа.
Была. Еще какая. Часа два, наверно, у него в кабинете.
И что он тебе сказал?
Ой ну, что Жизнь игра и всяко-разно. И как играть в нее надо по правилам. Не, он нормально так излагал. Ни заводился, ничего. Только трындел, что Жизнь игра, всяко-разно. Ну, в общем.
Жизнь и есть игра, мальчик мой. Жизнь и есть игра, в которую играют по правилам.
Да, сэр. Это я знаю. Знаю.
Хрен там игра. Аж два раза. Если ты на той стороне, где всякие ферты, тогда, конечно, игра тут уж куда деваться. А если на другую сторону попадешь, где нет никаких фертов, так в чем же тут игра? Ни в чем. Никакой игры.
Доктор Тёрмер уже написал твоим родителям? спрашивает этот Спенсер.
Сказал, в понедельник напишет.
А ты сам им сообщал?
Нет, сэр, ничего я им не сообщал, потому что в среду вечером я уже домой приеду и, наверно, их увижу.
И как, ты считаешь, они воспримут это известие?
Ну наверно, вполне себе разозлятся, говорю. Да еще как. Это ж у меня где-то четвертая школа. Я покачал головой. Ею я неслабо много качаю. Ух! говорю. «Ух» я тоже неслабо много говорю. С одной стороны, у меня паршивый словарный запас, а с другой потому, что иногда я веду себя слишком молодо для своих лет. Тогда мне было шестнадцать, теперь семнадцать, а веду я иногда себя так, будто мне тринадцать. Это вообще-то умора, потому что во мне шесть футов и два с половиной дюйма, и я уже седеть начал. По-честному. На голове у меня с одной стороны справа просто мильон седых волос. У меня они с тех пор, как я совсем мелкий был. Но я все равно иногда себя веду так, словно мне лет двенадцать. Это все говорят, особенно мой штрик. С одной стороны, так и есть, только не совсем. Часто думают, будто что-то совсем бывает. Мне надристать, вот только достает иногда, если мне говорят, чтоб вел себя как полагается. Иногда я веду себя старше, по-честному, только этого не замечают. Люди никогда ни шиша не замечают.
Этот Спенсер снова давай кивать. И в носу ковыряться. Сделал вид, будто пощипывает, а сам большой палец засунул. Наверно, решил, что можно, раз в комнате только я. Да мне наплевать, только смотреть, как кто-нибудь в носу ковыряется, будь здоров отвратительно.
Потом говорит:
Мне выпала честь познакомиться с твоими матерью и папой, когда они пару недель назад приезжали на беседу с доктором Тёрмером. Они славные люди.
Да, ничего. Нормальные такие.
Славные. Вот еще какое слово я по-честному ненавижу. Фуфло. Как услышу, блевать тянет.
Тут вдруг этот Спенсер сел с таким видом, будто ему есть мне что сказать очень хорошего, очень острого, как кнопка. Выпрямился в кресле и, с понтом, поерзал. Но ложная тревога. Он только «Атлантик Мансли» с колен убрал и попробовал кинуть на кровать, рядом со мной. Но не докинул. До кровати пара дюймов, а все равно промазал. Я встал, подобрал и положил на кровать. И вдруг мне захотелось нафиг оттуда свалить. Я уже чувствовал светит неслабая нотация. Оно бы, может, и ничего, да только мне совсем не в жилу слушать нотацию, нюхать закапку в нос, смотреть на этого Спенсера в пижаме и халате и все одновременно. Как-то перебор.
Ну и началось, в общем.
Что с тобой такое, мальчик мой? говорит этот Спенсер. Вполне себе жестко так говорит обычно он так не разговаривает. Ты сколько предметов сдавал в этом семестре?
Пять, сэр.
Пять. А сколько завалил?
Четыре. Я немножко поерзал жопой на кровати. На таких твердых мне сидеть еще не доводилось. Английский я сдал нормально, говорю, потому что всяких «Беовульфов» и «Лорд Рэндэл, мой сын»[3] мы в Вутоне проходили. Ну, то есть по английскому почти ничего делать и не надо было, только сочинения писать время от времени.
Он меня даже не слушал. Он вообще почти не слушает, когда ему что-то говоришь.
Я провалил тебя по истории, потому что ты совсем ничего не знаешь.
Я знаю, сэр. Ух как я знаю. Вы тут ни при чем.
Совсем ничего, повторяет он. От такого рехнуться можно. Когда вот так повторяют что-нибудь, в чем ты уже признался. А он и в третий раз: Совершенно ничего. Сомневаюсь, что ты хоть раз за семестр учебник открывал. Открывал? Скажи честно, мальчик мой.