Всего за 449 руб. Купить полную версию
Снова наступило молчание. Пастор налил себе воды из графина, стоявшего на бюро, и слегка смочил губы. Затем, сосредоточенно насупив брови, продолжил:
– Случилось так, что Альберт Прасти, главный свидетель, был прикован к постели острым приступом астмы. Он держал табачную лавочку, где продавал сигареты собственного изготовления, и никотиновая пыль частенько вызывала у него приступы этой болезни. Но двое других свидетелей были немедленно отвезены в Ливерпуль. Их сопровождал полисмен и инспектор Сванн. Там перед ними выстроили десять человек, и они, ни минуты не колеблясь, тотчас указали на твоего отца как на человека, которого видели в вечер убийства. В их уверенности было даже что-то страшное. Эдвард Коллинз воскликнул: «Вот он, ей же богу, он!» – а девушка – Луиза Бёрт – от сознания лежавшей на ней ответственности громко, истерически разрыдалась. «Я знаю, что надеваю на его шею петлю, но это – он!» – воскликнула она.
Общественное мнение было чрезвычайно возбуждено против преступника. Решив уберечь твоего отца от разъяренной толпы, полицейские сняли его в Барбридже с поезда и в закрытом фургоне привезли в тюрьму Уортли. О Господи, милый Пол, я совсем истерзал тебе сердце! Суд начался пятнадцатого декабря в Уортли под председательством судьи Омэна. В какой тревоге жили мы все эти роковые дни! Одного за другим вызывали свидетелей, и те давали свои убийственные показания. При обыске в чемоданах отца была обнаружена бритва, которую медицинские эксперты признали как орудие преступления. Эксперт-каллиграф удостоверил, что полуобгоревшая записка, в которой назначалось свидание и которая была найдена на квартире убитой, написана Мэтри, только левой рукой. Многие видели, как он заходил в цветочный магазин и, покупая себе цветок в петлицу, весело смеялся и судачил с мисс Сперлинг. И так далее и так далее. Намерение бежать в Аргентину, ожесточенное сопротивление, оказанное полиции, – все говорило против него. И самым губительным была его роковая попытка установить ложное алиби с помощью Рокки. Наконец настал его черед давать показания, но – увы! – он не сумел себя защитить, сбивался, терял самообладание и даже кричал на судью. Мэтри не мог сказать ничего определенного относительно того, где был, когда произошло убийство, и только твердил, что провел часть этого злополучного вечера в кино. Но это жалкое объяснение было поднято на смех прокурором. Сгустившуюся тьму пробил всего один слабый луч надежды. Альберт Прасти, хотя и признал, что твой отец похож на человека, выбежавшего из квартиры, однако не решался клятвенно подтвердить, что это именно он. Впрочем, вскоре выяснилось, что Прасти страдает близорукостью, а при перекрестном допросе обнаружилось, что он зол на полицию, которая не взяла его вместе с Коллинзом и Луизой Бёрт в Ливерпуль.
В своем заключительном слове судья обрушился на обвиняемого. Двадцать третьего декабря в три часа дня присяжные удалились на совещание. Они отсутствовали всего сорок минут. Их вердикт гласил: «Да, виновен». Я был в суде – твоя матушка слишком плохо себя чувствовала и не могла пойти – и до последнего дня не забуду той страшной минуты, когда судья надел черную шапочку и объявил приговор, препоручая душу твоего отца милосердию Всевышнего. Когда Мэтри повели из зала, он, словно обезумев, принялся вырываться и все кричал: «Бога нет! Будь проклято людское милосердие и Божье тоже! Мне его не надо!»
Ах, над Господом Богом нельзя глумиться, Пол. Но может быть, как раз в ответ на такое богохульство Всевышний и проявил милосердие к грешнику. Когда никто уже не надеялся, в самый канун казни смертный приговор твоему отцу был заменен пожизненным заключением, которое он и отбывает в Стоунхисе.
Пастор замолчал, и в комнате воцарилась тишина. Оба собеседника старались не смотреть друг на друга. Пол, так глубоко ушедший в кресло, что, казалось, его силой вогнали туда, вытер лоб платком, зажатым во влажной руке.
– Он еще жив?
– Да.
– И никто не видел его… с тех пор?
Пастор тяжело вздохнул:
– Сначала я пытался поддерживать с ним связь через тюремного капеллана, но мои попытки натолкнулись на такую злобу, можно даже сказать – на такое ожесточение, что я вынужден был от них отказаться. А матушка… Видишь ли, голубчик, она считала, что твой отец обошелся с ней нечеловечески жестоко. А ей надо было думать о тебе. В твоих же интересах она почла за благо вырвать эту страшную главу из юной жизни сына, То, что ей это не совсем удалось, не имеет особого значения. Ты хороший мальчик и способен снести этот удар. Вот почему я рассказал тебе все без утайки вместо того, чтобы обманывать и говорить недомолвками. А теперь я хочу, чтобы ты забыл обо всем сказанном. Человек ты самостоятельный, и у тебя впереди вся жизнь. Так иди же своим путем, как если бы всего того, о чем я тебе рассказал, никогда не было, иди вперед и вперед, уверенный в себе, а о том – забудь.
Глава 4
Прошла неделя со времени разговора в кабинете Флеминга. Было воскресенье. Урок Закона Божия в Меррионской приходской школе только что закончился. Последние дети ушли, и у входа Пола ждала Элла в парадном синем костюме и скромной соломенной шляпке, которую она сама украсила голубой лентой. Пол с трудом поднялся, сошел с кафедры и по проходу между опустевшими скамьями направился к двери. Хотя вести эти занятия он согласился, главным образом чтобы доставить удовольствие матери, они и ему пришлись по душе. Очень уж забавные мальчишки жили на Меррион-стрит. Но сегодня мысли у него путались и голова раскалывалась от бессонной ночи. Одному Богу известно, как он довел занятия до конца.
– Я уверена, что сегодня тебе не до музыки, Пол, – тактично начала Элла, – но погода такая хорошая. Может быть, немного пройдемся?
Обычно, перед тем как отправиться на воскресную прогулку, Пол присаживался к маленькому органу – у него были незаурядные музыкальные способности – и, зная вполне определенный вкус Эллы, отнюдь не совпадавший с его собственным, играл ей что-нибудь из Генделя или Элгара. Но сегодня это было выше его сил. Гулять ему тоже не хотелось, но он понимал, что она предложила эту прогулку, чтобы немного развлечь его, и потому не стал возражать.
Элла взяла Пола под руку, властно прижав к себе его локоть, и они пошли в направлении парка Ормо. Хотя час был еще ранний, по улицам прогуливалось довольно много народу: женщины щеголяли нарядами, мужчины в воскресных костюмах выглядели как-то особенно респектабельно и самодовольно, и от всего отдавало такой воскресной благопристойностью, что Пол почувствовал глухое раздражение.
– Я сегодня что-то не в настроении для парада, – пробормотал он, когда они входили в парк.
Элла обиженно на него посмотрела, но ничего не сказала. Она не способна была на сильное чувство, однако Пола любила уже давно. Правда, боязнь нарушить приличия сдерживала ее и не позволяла ему открыться. Пол же, привыкший видеть в ней близкого друга, несмотря на туманные намеки матери, желавшей подтолкнуть сына к более серьезному шагу, охотно поддерживал с Эллой отношения, ничуть не задумываясь над тем, как мало общего между его вольнолюбивой, широкой натурой и узколобой христианской моралью, отличавшей все поступки Эллы. Тем не менее Элла считала вопрос решенным, и все ее планы на будущее строились из расчета на этот брак. Она была честолюбива и хотела многого добиться в жизни как для себя, так и для него: вот тут, казалось ей, на помощь его уму и должен прийти ее организаторский дар. Она уже мысленно видела, как, подчиняясь благому влиянию, Пол достигнет вершин академической карьеры и будет – вместе с ней, конечно, – приобщен к самому избранному обществу.
Понятно, что недавнее открытие нанесло серьезный удар ее гордости. Она видела, как потрясен Пол. Но если она, Элла, готова примириться со злополучной историей и забыть ее, то почему бы и ему не поступить так же? Ничего страшного не случилось, все это – в прошлом и давно погребено, а потому надо только быть чуточку осторожнее, и никто ни о чем не узнает. Такова была ее точка зрения. И вот сейчас, когда она увидела, что Пол все еще потрясен и подавлен, к ее сочувствию стала примешиваться досада, даже раздражение. Хотя Элла великолепно умела владеть собой, нрав у нее был отнюдь не кроткий, а скорее сварливый, и, слушая Пола, она с трудом сдерживала злость.