Всего за 114.9 руб. Купить полную версию
Художественный текст представляет определенное содержание концептуальной системы автора. Исследование произведений признанного мастера важно, на мой взгляд, для полноценного изучения концептосферы русской культуры (в том числе, экранной), в которой зафиксировались результаты индивидуального опыта познания того или иного художника.
В творчестве позднего Арабова – после «Биг-бита» – яркое выражение получил этот концепт «Бог», в котором выделяются три основные содержательные сферы: «Любовь, Мать, Отечество». Отдельно Арабов рассматривает любовь родителей к детям («Завещание Ленина», «Юрьев день», «Чудо»). Природа любви, по Арабову, связана с пониманием степени духовной зрелости человека, поиском подлинных нравственных ценностей. Русское богословие, философия, классическая литература постоянно обращались к теме любви, настойчиво стремясь понять ее нравственный смысл.
Духовный путь наверх (и связанные с ним эстетические предпочтения и пристрастия) Юрия Николаевича представляется мне парадоксальным и неожиданным образом близким к духовному пути великого славянофила Ивана Киреевского.
Как и другие любомудры московского кружка (В. Одоевский, С Шевырев, М. Погодин, А. Хомяков, А. Кошелев, П. Киреевский), Иван Васильевич рвался к германской идеалистической философии. В 1830 году Киреевский приехал в Берлин слушать лекции немецких профессоров. Среди других он попал на Гегеля. Несколько раз был принят великим диалектиком у него дома. Как многие любомудры, Киреевский увлекся идеализмом Шеллинга. В России Киреевский даже начал издавать журнал «Европеец», в котором власть усмотрела крамолу и закрыла журнал. С годами под влиянием Хомякова и в особенности жены, Натальи Петровны Арбеневой, глубоко верующей, Киреевский разочаровался в западном рационализме и просвещении. Бесценный духовный опыт получил Иван Васильевич от схимника Новоспасского монастыря отца Филарета. Вместе с Хомяковым Киреевский создал в обществе Православно-Славянское направление. Государь и двор с подозрением отнеслись к славянофилам – могучему течению русской философской мысли. Позже Киреевский стал духовным сыном отца Макария, старца Оптиной пустыни. После кончины Ивана Васильевича тело его было перевезено в Оптину пустынь и положено близ соборной церкви.
«Русский человек всегда живо чувствует свои недостатки, и чем выше восходит по лестнице нравственного развития, тем более требует от себя, и потому тем менее бывает доволен собою, – считал Киреевский. – При отклонениях от истинного пути он не ищет обмануть себя каким-нибудь хитрым рассуждением, придавая наружный вид правильности своему внутреннему заблуждению; но, даже в самые страстные минуты увлечения, всегда готов сознать его нравственную незаконность»[5].
Юрий Арабов начинал как сценарист с увлечения модерном. Затем соединил модерн с постмодернизмом. Но уже в 1992 году засомневался: «Я говорю о том круге явлений, который в наше время был легализован под этикеткой «постмодернизма» и который, по моему глубокому убеждению, является уже реликтом, духовным антиквариатом»[6].
«Одним из главных эстетических принципов постмодернов было (есть) равновеликость (равномелкость) духовных иерархий, когда Любая теория (явление) стоит одна другой (не стоит ни гроша), – разъяснял Арабов. – То есть, что ангел, что унитаз, всё едино. Ангел вполне может сидеть на унитазе, почему бы и нет? Или унитаз на ангеле»[7].
Религиозное чувство, привитое матерью в детстве, не покидало Юрия Николаевича никогда. Но, сопротивляясь андерграунду и диссидентству, перенося бедность и нужду, художник нашел лазейку в постмодернизме, свободном от политизации, от соцреализма. Он мог заключать договоры с киностудиями, зарабатывать на хлеб, не чувствуя себя продажным литератором.
Незаурядный талант позволял ему писать незаурядные сценарии. Вот как Юрий Николаевич объяснил свой метод. «В сценарии, в драматургии язык носит нивелированный характер. Если диалоги можно писать с достаточно хорошей литературной обработкой, то ремарочная часть практически не экранизируется. Не все ли равно, как ты ремарки напишешь – языком Андрея Белого, или языком Пушкина, или языком Мережко. Лучше языком Мережко – легче поставить. А вот это уже, с точки зрения литературы, халтура: не язык Мережко, а язык сценария». У меня, говорил Арабов, нет ни одной халтурно написанной вещи, я всегда пишу с полной отдачей, но просто вижу, что не нужно здесь литературы. И я не делаю или делаю это по минимуму. Получается чуть больше, чем сценарий и чуть меньше, чем литература.
Лучший пример такого письма – сценарий «Мать и сын».
По поводу латыни чужебесия псковский критик В. Курбатов говорил: «Сочинители забыли родные глаголы для римейков и хэппенингов, перформансов и таблоидов, нон-фикшенов и номинаций. Как будто терминология может существовать сама по себе и не притащит за собой чуждую пустоту игрового существования, где вместо реальности воцарится всеобщее сегодняшнее «как бы». Какой уж тут смысл и содержание!»[8]
Из всех сочинителей-постмодернистов, кажется, только один Арабов писал на чистом русском языке, поскольку Юрий Николаевич знал и любил традиции религиозно-гуманитарной литературы, которая досталась нам в наследство от XIX и начала XX века. Серебряный век, по Арабову, проявился как свободное, сугубо эстетическое явление высочайшей пробы. Политизация, как корь, считал Юрий Николаевич, сошла с российского искусства. Подобный взлет редко в какой стране возможен, к тому же за такой короткий отрезок времени – 1905–1917 годы. Обилие талантов и влияние на западный мир – русская культура была аполитичной.
Традиции религиозно-гуманитарной литературы и помогли Арабову постепенно выбраться из цепких объятий постмодернизма.
Позже, придя к универсальному реализму, Юрий Николаевич скажет: «Постмодернизм – это всего лишь следствие духовного рака, который живет внутри человека. Хотя я сам постмодернист. Целый кусок моей жизни связан с этим художественным явлением. Сейчас в России на первый план, как, впрочем, и всегда, выступает нравственность отдельного человека. Мое поколение во многом циничное, ироничное, постмодернистское, не знающее настоящих испытаний и ужасов. И вот эта закваска циничности, практицизма и незнание настоящего страдания может быть не совсем подходящим тестом для духовного наставничества. Но надежда есть для отдельных людей, которые порывают с архетипом своего поколения. Разорвать пелену сложившихся стереотипов можно, только идя к Христу. Христос освобождает нас от цепей»[9].
В своем духовном развитии Арабов выудил из культуры «Серебряного века» великую православную философию. Русская гуманитарная религиозная мысль, понял Юрий Николаевич, – окололитературного плана. Вся наша культура эсхатологична, она была пронизана ожиданием Второго пришествия Христа, борьбой между Христом и Антихристом. Эта борьба рассматривалась внутри человека, и отсюда рождались бессмертные творения русского духа.
«Жизнь нужно уважать, жизнь наша посвящена Богу, жизнь есть богослужение», – повторял В. Розанов. Арабов и служит, комфортабельная пассивность его не манит. «Сейчас, когда страна ринулась в объятия потребительства, она практически перестала быть Россией, – с максималистской убежденностью размышляет кинодраматург. – Насколько я могу судить, только обрядовое Православие не может заполнить культурной оторванности от религиозных основ»[10].