Всего за 439 руб. Купить полную версию
2. Тишина.
Ещё один анекдот из школьного кабинета английского языка.
Сидит себе тихонько наш пятый «Б» и переводит очередной опус про семью Стоговых или Браунов (их английские двойники), не помню. И вдруг поднимает руку отличница Лена Ошлакова (ныне живёт в Атланте, USA) и спрашивает: «Наталья Владимировна, а как gas переводится? Ой…» Нужны ли комментарии? Дружный смех аудитории свидетельствовал о том, насколько это идиотская идея – тишина на уроке языка.
Язык должен звучать. И это должно быть не чтение вслух текстов, а живая разговорная речь, песни и стихи.
3. Учительницы.
В нашей небольшой школе учительница английского была только одна, Наталья Владимировна. Но когда мы пошли в пятый класс, пришла вторая, и звали её… ТОЖЕ Наталья Владимировна.
И я влюбился.
Она была похожа на добрую Мэри Поппинс.
У неё был необычайно, необычайно, невероятно милый носик, курносый не вверх – а чуть-чуть-чуть вбок. И с маленькой ложбиночкой на кончике. Ах.
И ещё она была необыкновенным человеком, уникумом – она знала сразу ДВА иностранных языка. Представляете? Английский и немецкий. Вот. А вы, небось, и не слышали, что такие чудеса бывают.
А потом пришла третья. С длинннннными белыми волосами. Перекись. (Советская провинциальная школа, 1983 год.) С королевской осанкой. С АМЕРИКАНСКОЙ улыбкой и американским же лицом. Марина Ивановна. Очень скоро, по-моему, скорее, чем разменяет четвертый десяток, она станет директором, и от всей нашей старой школы, которая заслуживает отдельной книги, через несколько лет останется только здание – и она. Маринушка.
Язык она знала хорошо. (Хотя и забыла однажды, как будет по-английски «календарь»; пришлось подсказывать методисту, присутствовавшему на уроке.) И методически была подкована. Холеричности бы только поменьше, и любви к людям побольше – цены б ей не было. А то с её приходом английский стал ещё и самым страшным уроком. Боялись мы Маринушку, боялись, и свободной, раскованной английской речи страх этот никак не способствовал. А она ведь горела амбициями именно научить нас говорить. Переводы текстов про Стоговз фэмили – это был для неё позавчерашний день. Нашу первую добрую Наталью Владимировну, которая звёзд с неба не хватала, она презирала, и вскоре выдавила её в начальные классы. Но всё-таки как же с говорением? – А для этого существуют
4. Топики!
Вот ещё одно волшебное слово в ряду таких, как транскрипция, переводы и составление предложений. До сих пор помню, с шестого класса: «Hobby is something that people like to do for pleasure». И по гроб жизни не забуду. И ни слова больше из того топика. Имитировать речь, выучив наизусть готовый текст – как вам идея? А сейчас и книжки есть с готовыми «топиками». Выучиваешь такую наизусть – и, пожалуйста, сдавай экзамен.
Есть аргументы в пользу механической зубрёжки в больших объёмах? – Поделитесь, пожалуйста. Довод про Маркса, который для тренировки механической памяти заучивал стихи на незнакомых языках, не принимается: как я понимаю, топики нас заставляют учить не для тренировки механической памяти. А для чего тогда? Чтобы создать видимость способности говорить на разные темы? Чтобы заучить побольше слов на разные темы?..
Предлагаю другой подход: читать, смотреть, слушать – а потом обсуждать. Говорить надо об услышанном. Тогда и не придётся ничего зазубривать. К тому же разговор – это не монолог. Для тренировки умения держать речи, делать доклады топики тоже не подходят: хорош оратор, заучивший свою речь наизусть, предварительно написав её на бумаге.
Топикоманы забывают одну важную вещь: устная речь – это не произнесённая вслух письменная, а письменная речь – это не записанная устная. Они функционируют очень по-разному, и мозг работает по-разному с устной и письменной речью.
Слава Богу, к сожалению, Марина Ивановна отказалась от нашего класса (слишком много у нас было, по её мнению, «дураков»), и в девятом – десятом работала с нами прекрасная Наталья Владимировна – Мэри Поппинс. И мы перестали говорить, хотя бы и насильно, а занялись милой программой-минимумом, то есть опять-таки переводами текстов с английского на русский. И за два года спокойно разучились разговаривать. Зато хоть не боялись на английский ходить; лично мне для страха и ужаса хватало алгебры и физики.
Что же здесь не так? Если хотите, давайте разбираться по порядку.
Итак, транскрипция.
Вы только представьте: мало того, что язык новый – это серьёзная нагрузка на мозг, который должен разобраться в хаосе новых звуков и структурировать их. Давайте ещё сразу же читать и писать. На незнакомом языке, ага! Так и этого мало!! Давайте ещё, чтоб окончательно детей замучить, заставим их сначала (!) писать слова незнакомого им языка специальными значками, которые используют специалисты по фонетике; пусть они у нас эти значки выучат, пусть целые диктанты ими пишут. В конце концов, они в школу учиться пришли или в бирюльки играть? Не ищем лёгких мы путей! Ни для себя – ни для детей! Другой логики здесь я не вижу. А теперь —
СОВЕТ: не верьте тому, кто скажет вам, что звуки можно записать. Звуки звучат. Их можно записать только при помощи звукозаписывающей аппаратуры, а не ручкой в тетради.
Не верьте и тому, кто скажет, что буквы можно сказать или произнести: буквы пишут, и произнести их нельзя при всём желании, даже фигурально, образно или в переносном смысле. Связи, которые устанавливаются в мозге между письменным знаком и звуком, чрезвычайно сложны; к чему заставлять проделывать эту работу того, кто только начинает овладевать новым языком? Ему бы сначала привыкнуть – не к «звукам», а к звучанию нового языка! – и научиться потихоньку что-то лепетать на нём. А уж потом к буковкам. А вот когда вырастет и станет лингвистом – тогда, может быть, ему в научных целях и понадобятся знаки фонетической транскрипции.
Во всей этой истории с «транскрипциями» скрыта даже не одна глубокая ошибка, а несколько. Язык входит в нас через уши и выходит через рот. Что происходит при первом соприкосновении с новым языком? Новым, неожиданным и непривычным нагрузкам подвергается именно слуховое восприятие. От того, как справятся уши – на самом деле, уши и мозг – со своей задачей превратить шумовую кашу нового языка в нечто структурированное и наделённое смыслом – будет зависеть успех всего предприятия. В частности, успешность попыток рта воспроизвести услышанное. Поэтому главное вначале – слушать речь на новом языке, не «звуки», и даже не слова – а речь. Слушать её не с диска, где она лишена контекста – а от живых людей в реальной ситуации, когда контекст – игра, например, – позволяет с чем-то соотнести услышанное, то есть создаёт возможность понимания.
Далее. Нелогично пытаться помочь мозгу решить сложную задачу – разобраться в непривычном языке – заставляя его решать ещё более сложную задачу: овладеть для этого новой знаковой системой. Ни один ребёнок (и ни один здравомыслящий взрослый) не поймёт, зачем, кроме букв, нужны ещё какие-то значки, предназначенные для той же цели – «записывать звуки». Зачем эти звуки записывать – тоже непонятно. Между прочим, сейчас этот недуг с «записыванием звуков» и вообще с фонетикой поразил уже и преподавание родного языка. Мои дети в «дошкольном детском центре» раскрашивали разными цветами не просто гласные и согласные, а ещё и мягкие и твёрдые, щелевые и заднеязычные, губные и взрывные, носовые и альвеолярные… Ну, преувеличиваю, преувеличиваю. Но – к тому идёт. А зачем?.. А затем, что кто-то отработал бюджетные деньги. Как умел. И не нужно, совсем не нужно, искать за всей этой теорфонетикой для первоклашек никакого глубинного смысла: в ней – с точки зрения начальной школы – нет вообще никакого смысла. Как нет его и в «транскрипциях» на уроках английского.
А вот ещё был случай: начал человек учить французский, пошёл в магазин за словарём, потом жалуется: «Было несколько словарей, ни один не купила. Там нигде транскрипции нет!»
Но как же научиться говорить на чужом языке? Ведь его звуки совсем не такие, какие привык слышать и произносить ребёнок. Разве их не надо изучать?