Всего за 499 руб. Купить полную версию
Ну как оно там, дон Рафель?
Превосходно, сеньор маркиз.
Супруги склонились в глубоком поклоне.
Ступайте обо мне сплетничать, указал он в сторону прочих своих гостей, поговорив с четой Массо несколько секунд, мне пора с другими здороваться.
Повинуясь, супруги направились к одному из кружков, чтобы присоединиться к общему разговору. Судя по резкой перемене темы, судачили там как раз о них. «Добрый вечер, барон, баронесса, ваша честь, дон Рафель», улыбки, приветствия, целование рук, вздохи, «как поживаете?»; «Вы не знаете, а удостоит ли нас своим присутствием генерал-капитан?» «Насколько мне известно, да, господин барон»; и этот мимолетный взгляд служителя Фемиды на роскошную грудь баронессы доньи Гайетаны, бывает же такое С тех пор как вышли из моды огромные кринолины, дону Рафелю стало гораздо проще подходить к дамам поближе, чтобы заглянуть в декольте, просто захватывающее дух приключение. У дона Рафеля вспотели ладони, как случалось в последнее время всякий раз, когда он оказывался в обществе доньи Гайетаны, «чтобы забыть твое личико, Эльвира, бедняжечка».
Я слышал, говорил барон де Черта, не имевший представления о прелюбодейных мыслях его чести, что у этой женщины изумительный голос.
И его глаза беспокойно забегали, как будто он искал чьей-то поддержки.
Нужно самим поглядеть и решить, высказалась в защиту объективного суждения донья Гайетана из глубин своего музыкального невежества.
Или, скорее, нужно послушать, с поклоном проговорил дон Рафель, скрывая дрожь в голосе.
Все вокруг залились грациозным смехом и несколько оттаяли.
Дворецкий продолжал объявлять имена, гости снова шептались; известный ученый дон Жасинт Далмасес, который постоянно вращался в кругах, ему не подобающих, склонился в скромном поклоне; а поцелуй руки красивой дамы опять продлился на мгновение дольше необходимого, и судья снова вздохнул, поскольку бюст любой из женщин казался ему гораздо более многообещающим, чем у доньи Марианны. «Ах, Эльвира! Как так случилось?..» И раздумья дона Рафеля разбились на тысячу осколков, поскольку доктор Пере Малья, признанный всезнайка, присоединился к их кружку и сообщил, что ему доподлинно известно, что де Флор выступала перед самим Керубини[9] и тот был в восторге от ее таланта.
Я же вам говорил, торжествовал де Черта, великая певица.
Сгораю от желания ее услышать, соврал дон Рафель, который в тот вечер, раз уж ему категорически не дали поглядеть на звезды, был скорее равнодушен ко всему, кроме персей, особенно принадлежащих молодой баронессе.
Кстати, нетерпеливо топнула каблуком какая-то важная персона, когда же начнется концерт?
Кстати, нетерпеливо топнула каблуком какая-то важная персона, когда же начнется концерт?
Когда старикашке Ренау заблагорассудится, ответил де Черта, и дамы благосклонно улыбнулись.
А дон Рафель подумал: «Какой же ты болван, Черта. Ты ее недостоин». Все помыслы его чести, хоть он и слышал, о чем говорят окружающие, были о белоснежных зубах и влажных, улыбчивых губах доньи Гайетаны, чьим очарованием дон Рафель проникался с каждым днем все больше. В минуты искренности перед самим собой судья злился, что эта женщина с такой легкостью заставляет других мужчин улыбаться ей на глазах у косоглазого тупицы-мужа. «Гайетана, любовь моя, ради тебя я готов на безумства».
Не сомневаюсь, служитель правосудия украдкой обернулся, прикрывая нос кружевным платочком, что дедуля Досриус хочет раздразнить нас, прежде чем бросить нам лакомый кусочек.
Ну уж нас-то ему раздразнить не удастся, заявил барон.
Все они отошли к стене, поближе к окнам, выходившим на улицу Ампле. Там, под портретом второго в роду маркиза Досриуса, изображенного под ручку с пышной и, по всей видимости, необъятной сеньорой, единолично символизирующей всю бурбонскую монархию, кавалеры оставили дам, которые устроились на стульях и стали беседовать о платьях и прическах, и вернулись в центр гостиной, куда их привлекло замечание доктора Далмасеса, самого образованного и неблагонадежного человека во всей компании: никаким дворянским титулом он похвастаться не мог, но постоянно вращался в аристократических кругах, ходили слухи, что он симпатизирует французским революционерам или каким-то там энциклопедистам, а «кстати, говорят, что он еще и, эт-самое, масон, уж я-то точно знаю». Итак, доктор Далмасес, размышляя вслух, заявил, что нет инструмента прекраснее человеческого голоса.
Данного нам Богом, уточнил дон Рафель.
Без всякого сомнения, дон Рафель, согласился доктор Далмасес, который не особенно верил в Бога, но диспут затевать не хотел. Вы были на концерте в День Всех Святых?[10]
А вот и нет, оказалось, что никто на этот концерт не ходил, потому что в театр слушать музыку ходит лишь тот, кто ею живет и дышит; а у маркиза де Досриуса, или маркиза де Картельи, или даже в самом дворце музыка звучала для тех, кого занимало совсем другое. Доктор Далмасес понял, что ему придется рассказывать о концерте, состоявшемся в День Всех Святых, донельзя равнодушной публике:
Две пьесы месье Керубини и струнный квартет, понимаете, а потом пьеса некоего ван Бетховена, который, видимо, учился у Гайдна[11], потому что очень мне его напомнил. Кстати, вам знакомо это имя?