Но кровавая взмыла над ними волна
артуровой войны.
Было их двое пред Круглым Столом, красный дракон Пендрагон —
И рыцарь, что спас Камелота престол, клыком кабана уязвлен.
Было их двое, вассал и король. Король – и чужой вассал.
Каждый из них отыграл свою роль, и полдень багряным стал.
Хоть другой ласкает тело ее,
она мыслью была лишь с ним.
Но напоено ядом седое копье —
и не жить уже вместе им.
Было их двое, король и вассал. И отдал король приказ:
«Белый саксонский дракон восстал и грозою идет на нас.»
На север уехал в далекий поход рыцарь из Лионесс…
Месяц прошел, и полгода, и год. И все не приходит весть.
Жены привычны своих ждать мужей,
а девы – своих женихов,
Неспешно ведя счет оставшихся дней
и свой защищая кров…
Было их двое, и белый дракон со стяга рычит на дождь.
Хенгист, что саксов наследовал трон, и Хорса, военный вождь.
Было их двое, драконьих детей, что вышли наперерез
Белому вестнику смерти своей, Тристану из Лионесс…
А старый дракон, что остался жить,
уж с югом войны не вел.
Лишь поклялся убийце за все отплатить,
и в зимнее небо ушел…
Слухи ходили от северных скал до ласковых южных морей,
Слухи о битве, в которой металл был мягче, чем крылья фей,
Оба ль они там конец свой нашли, или один – как узнать?
Или сошлись – и потом разошлись, властные сами решать?
Но она верила в лучший удел,
и год за годом ждала,
Что небо пришлет соловьиную трель,
и спрыгнет рыцарь с седла…
Слухи сказаньями стали потом, мифами, детской мечтой.
Каждый желает, чтоб звался «дракон» сраженный его рукой.
Каждый желает, чтоб любящий взгляд (пускай и чужой жены)
Встречал, когда он возвратится назад с очередной войны…
Дикий яблонев цвет, и ладья без весла,
и безмолвный хрустальный грот.
Далеко-далеко с ним Исильд уплыла,
и дракон больше их не найдет… [1]
…Тристрам так и не вернулся в Гитин. Одни говорили, что белорукая Изельде, саксонская принцесса и колдунья, всадила меж ребер рыцаря осиновый кол, чтобы выбить из его сердца любовь к Изельде Златокудрой, освобождая там место для себя. Другие уверяли, будто Тристрам победил и белого дракона саксов, после чего, смертельно раненный, улегся в ладью без руля и ветрил, и отплыл на волшебный Авалон в ароматах яблоневого цвета. Третьи мрачно сообщали, что непобедимый герой Тристрам был ранен священной реликвией саксонских королей, золотым копьем, истинное острие которого в старые времена сделали не из железа и не из бронзы, а из ядовитых львиных когтей; Тристрам разметал саксонскую армию, устранив нависшую над Логрией угрозу великой войны с северными врагами, а после – умер от ран. Четвертые же – потешались над ними над всеми, напоминая, что Изельде Златокудрая, тот самый символ «вечной любви» Тристрама, прожила с Марком Гитинским еще семь лет и померла родами, ни разу не вспоминая о существовании какого-то там рыцаря…
Так о Тристраме рассказывали не барды и менестрели. Так рассказывали люди, обычные люди, которые знали и уважали легенды, но не стремились сами творить их. Люди эти не пытались убедить ни самих себя, ни других, что слова их непременно будут услышаны и восхвалены грядущими поколениями. Они даже не пытались выдать свои повествования за чистую правду, которая-де противоречила легендам, созданным по заказу владык.
Они просто рассказывали байки.
…Говорили еще, будто Артур Пендрагон, прослышав о предательском деянии Марка и гибели Тристрама, приказал Вивиане, Хозяйке Озера, наложить проклятье на всех виновных. Однако волшебница отказала владыке Логрии, ибо виновные, по ее словам, покарали себя сами.