Пенсия Генриетты-Марии не выплачивалась с начала войны; у нее были на исходе запасы еды и топлива, а теперь, когда против нее ополчилась и зима, приходилось страдать от отсутствия элементарных удобств. И все же, успокаивая сейчас дочку, обнимая и прижимая к себе в попытке согреть, она думала не о том, что происходит за окнами, а о муже, которому предстояло предстать перед судом в Лондоне.
— Мама, — сказала маленькая принцесса, — мне холодно.
— Да, малышка, сейчас холодно, но, может быть, скоро мы согреемся.
— А мы не можем разжечь камин?
— Дорогая моя, нам его нечем топить.
— Я голодна, мама.
— Да, мы все голодны, драгоценная моя. Принцесса начала всхлипывать — она была не в силах понять, что происходит.
— О, Святая дева Мария, — пробормотала королева. — Как там Карл?
В комнату вошла Анна Дуглас, после смерти свекра получившая титул леди Мортон. Губы у нее посинели, прекрасные руки покрылись пятнами от мороза.
— Что случилось, Анна? — спросила королева.
— Мадам, месье коадьютор хочет видеть вас.
— Что ему нужно?
— Он хочет сказать об этом лично.
В дверях показался Поль де Гонди. Время было неподходящее для соблюдения церемониала, но он стал хозяином Парижа.
Но он пришел не как враг.
Коадьютор поклонился королеве, и та взглянула в лицо человека, ставшего на время королем Парижа. Это было лицо распутника, но человека, сильного духом. Полю де Гонди, с рожденья мечтавшему о власти над всем миром, с детства была уготована стезя служителя церкви, ведь его дядя был архиепископом парижским, и Полю предстояло со временем занять его место. Но юноша, не питавший слабости к духовной жизни, всячески пытался засвидетельствовать непригодность к ней беспрерывными кутежами и дуэлями. Убедившись в невозможности избежать посвящения в чин архиепископа, он решил сделаться образованным человеком, чтобы управлять Францией на манер Ришелье. Для начала он постарался взять верховенство над парижской чернью и, осуществив свое начинание, оказался в положении человека, облеченного властью.
Но сейчас, при виде несчастной королевы Англии, стойко переносившей мороз у постели дочери, при мысли о том, что произошло с ее мужем и остальными детьми, он проникся состраданием к бедной женщине.
— Мадам, — сказал он. — Вам приходится так страдать!
— Месье коадьютор, — сказала она, — если у вас есть для меня новости, молю вас поскорее сообщить их.
— У меня нет никаких новостей. Но я не хочу, чтобы обо мне говорили как о человеке, позволившем голодать дочери Генриха IV. Генриетта-Мария пожала плечами.
— Я уже шесть месяцев не получаю пенсию, а без денег никто не станет снабжать нас провиантом и дровами.
— Но это же ужасно!
— Л здесь, чтобы оберегать дочь. Сегодня слишком холодно, чтобы выпустить ее из постели.
— Мадам, я лично прослежу, чтобы вашей дочери не пришлось целыми днями оставаться в постели только потому, что во дворце нет для вас вязанки хвороста.
— Что вы можете сделать, месье?..
— Во-первых, прислать вам провизию и дрова, во-вторых, поставить в известность о вашем бедственном положении парижский парламент.
— Парламент! — Генриетта-Мария горько рассмеялась. — Парламенты ныне не очень-то жалуют королей и королев, месье!
— Мадам, парламент не позволит говорить о себе, будто он отказал в еде и тепле дочери и внучке Генриха IV.
Когда он ушел, королева заплакала.
— Почему ты плачешь, мама? — спросила малышка. — Этот человек был груб с тобой?
— Нет, любимая. Он был не груб, он был добр.
— Так чего же ты плачешь?
— Бывают времена, драгоценная моя, когда неожиданно проявленная доброта заставляет плакать. Ах, да, ты смотришь на бедную маму своими большими черными глазами и удивляешься моим словам.