Всего за 514.9 руб. Купить полную версию
Merci aux hommes d'aimer les femmes (спасибо мужчинам за то, что они любят женщин) дамочка с цветами.
Merci aux femmes qui s'arrêtent de courir (спасибо женщинам, которые делают остановку в беге).
Среди моих студенток есть феноменальный лингвистический талант: Julie Groen (наполовину датчанка, Grøn). 7 марта она самостоятельно нашла правильную интерпретацию грамоты 589, а именно, разгадала нечи ѧлти. 11 апреля без малейшей помощи безупречно правильно разобрала замъке кѣле двьри кѣлѣ в грамоте 247! Но разговаривать с ней очень непросто. Например, я спрашиваю на занятии: «Caroline, как вы произносите слово 'Кувейт'?» (Это в феврале, в дни, когда газеты и радио переполнены этим словом.) [kowεt]». «А вы, Julie?» «Je ne le prononce pas du tout (я его вообще не произношу)».
Среди моих студенток есть феноменальный лингвистический талант: Julie Groen (наполовину датчанка, Grøn). 7 марта она самостоятельно нашла правильную интерпретацию грамоты 589, а именно, разгадала нечи ѧлти. 11 апреля без малейшей помощи безупречно правильно разобрала замъке кѣле двьри кѣлѣ в грамоте 247! Но разговаривать с ней очень непросто. Например, я спрашиваю на занятии: «Caroline, как вы произносите слово 'Кувейт'?» (Это в феврале, в дни, когда газеты и радио переполнены этим словом.) [kowεt]». «А вы, Julie?» «Je ne le prononce pas du tout (я его вообще не произношу)».
У меня бывают занятия, на которые приходит одна Жюли. И тогда можно проводить занятие на таком уровне, который в обычном случае немыслим. Мне не очень ясно, впрочем, допускаются ли занятия с одним слушателем университетскими правилами. Во всяком случае однажды во время такого занятия дверь аудитории довольно резко открылась и вошла одна из дам с русской кафедры. Я спросил, что случилось. «Я проверяю, нет ли в этой аудитории трещин на потолке».
12 марта. Меня вызывают в администрацию университета Париж-Х и заявляют, что я должен им принести из своего консульства справку о том, как зовут моего отца и мать. Отвратительный шок: я приложил все свои усилия к тому, чтобы моя нога не ступала на порог советских учреждений за границей; и вот сейчас французская бюрократия, которая на словах против советской системы, обнаруживает свою истинную единокровность с советской бюрократией и с советской системой надзора за людьми. Справка из консульства явно нужна только для того, чтобы проверить, не вызываю ли я недовольства собственных властей: если да, то они мне никакой справки не дадут. Ни для кого не секрет, что главный прием слежения за своими соотечественниками у посольских заставить их по какому-то ни было поводу прийти в посольство или консульство. А там уже своя территория и свой разговор. И вот меня загоняет туда французский университет под издевательски нелепым предлогом!
Я понимаю, что такую справку мне в консульстве скорее всего дадут; может быть, даже (хоть и не очень вероятно) без особых унижений. Но оскорбительность и циничность всей ситуации столь велика, что мне ясно: в консульство я все равно не пойду, что бы из этого ни последовало. Я отвечаю: «Как зовут моего отца и мать, я знаю и готов вам сообщить. А в консульстве этого как раз не знают». Дама в канцелярии меряет меня ледяным взглядом и дает понять, что аудиенция окончена.
Кара наступила не сразу; она оказалась банальной и в высшей степени характерной: из шести месяцев, на которые я был приглашен, мне заплатили только за три. Про три остальные мне было сообщено, что у меня недостает какой-то необходимой формулировки в визе. Жозе Жоанне объяснил мне тогда: «Что же вы хотите? Вы же их рассердили!» А то ведь я тогда еще мог поверить, что дело действительно в визе. Такой получился хороший урок на все ту же тему «правда ли, что все зло для частного человека только от советской власти».
14 марта. Мы с Алешей Шмелевым разговариваем в вагоне метро (точнее, RER) разумеется, по-русски; и громко, потому что шумно. На нас с неприязнью смотрит рыжеусый француз вылитый Bel Ami из иллюстраций к Мопассану. Морщится. Наконец, не выдерживает и передразнивает: «Coua, coua, coua!»
Каково отыгрался за Маржерета!!
(Шмелев не видел: стоял к нему спиной.)
16 марта. Утром гулял по лужайкам и аллеям Cité Universitaire. Дошел до футбольного поля. Взглянул и вдруг испытал шок узнавания: да это же то самое поле, где был столь памятный для меня матч 34 года назад, весной 1957 года. Тогда мне было не до того, чтобы спрашивать, где будет игра, меня просто куда-то привезли на машине и выпустили на поле. А Cité Universitaire я практически не знал, потому что почти никогда там не бывал. И вот теперь какие-то мелкие детали выплыли из подсознания и стало ясно: это было именно здесь.
Это был традиционный матч между Ecole Normale de la rue d'Ulm и Ecole Normale de Saint Cloud. Я не имел о нем никакого понятия еще за час до начала. Ко мне ввалились несколько моих соучеников по Ecole Normale и сказали: «Немедленно одевайся ты едешь с нами и будешь стоять у нас в воротах; ты ведь рассказывал, что ты у себя дома был вратарем». «Вы с ума сошли, сказал я, я же играл по сути дела только в дворовых командах!». «Мы прекрасно понимаем, что ты плохой вратарь, ответили они с безупречной французской объективностью и бездушностью, но у нас безвыходное положение: наш вратарь свалился сегодня утром с температурой 40».