- Нет, мама… - наконец проговорил он. - Нет! Здесь мы не нашли того, что искали. Нам придется лететь за ним в другое место. Не знаю, достоуважаемая гражданка мама… Я не ручаюсь даже, существует ли на земле такая сказочно богатая страна, где есть сразу и жемчуг, и ондатры, и север, и юг, где хранится наше полкило радия?..
- Полкило… и дальше все размыто! - томным голосом отозвался во сне Николай Андреевич. - Р-р-ради… И дальше все размыто…
- Да, да, размыто… - задумчиво подтвердил Бабер. - Не знаю. Не уверен. Не приходилось встречать указаний. Но мы попробуем. Может быть, вы… не довольны путешествием, высокопочтенная мама? Может статься, по-вашему, не стоило лететь?
Мама немного подумала.
- Нет, почему же? - мирно сказала она. - Радий, радий… Обойдемся и без радия… Конечно, он бы нам в Купипе по хозяйству пригодился - вещь дорогая! Но, ведь, в нашей стране, профессор, ребят, если нужно будет, и без всякого нашего радия в любую экспедицию отправят; верно я говорю? Не пожалеют трудов-то, а? А летать, по-моему, или там на подлёдных лодках плавать - это детям полезно. Я не возражаю. Если бы я еще не мама была, а тетя или бабушка… А то, ведь, я же - мама! Давайте, летимте дальше. Вот только - куда?
Как только профессор Бабер услыхал это слово "куда?", все три пары очков мигом оказались на его носу, и ученые глаза снова приняли свой таинственный суровый оттенок.
- Достопочтенная мама! - важно заметил он. - Сейчас я с надлежащей точностью укажу вам, куда мы полетим. Совершению строго. Без всяких погрешностей. Я думаю прежде всего пролететься вдоль всей той линии, которая отделяет понедельники от вторников, пятницы от четвергов. Сегодня от вчера. Вчера от завтра…
- Вот-вот. И третьеводня от позавчера! - с той же важностью добавил, кивая головой, Койкин. - Это - в моем вкусе дело!
Но Бабер лишь слегка покосился в его сторону.
- Мы пройдем всю эту линию, если понадобится, от начала до конца…
- А она длинная? - спросила мама, мимоходом примеряя на себе койкинское кашне и озабоченно двигая бровями. - Где она начинается? Мы опустимся где-нибудь?
- О да, достойная уважения мама! О да! Длина этой линии достигает нескольких десятков тысяч километров. Завтрашний день - довольно длинная штука…
- Зато узкая, - небрежно проронил Койкин.
- Как когда, мой лихой капитан, как когда. В пять минут третьего по ленинградскому времени завтрашний день действительно узковат. Да, узковат, бесспорно. Каких-нибудь несчастных сто сорок километров в самом широком месте. Но зато в два часа ночи… О! Это день! Его площадь равна тогда двумстам пятидесяти пяти миллионам квадратных километров!..
- Чья площадь? - испуганно перебил Койкин.
- Как чья? Завтрашнего для… - спокойно ответил профессор.
Но тут мама возмутилась. Отбросив на стол кашне, она провела руками по лицу.
- Ф-фу! Совсем запутали. Пошли какие-то узкие дни, короткие, длинные… Погодите, это потом! И так ничего понять нельзя. Профессор, скажите точно: где мы опустимся?
- Вы правы, дорогая мама, - любезно согласился профессор Бабер. - Мы увлеклись. Да, увлеклись. Мы опустимся, я полагаю, около двадцатого декабря, ровно в полдень, на таком острове, где наша тень будет в этот миг лежать точно у нас под ногами. Вот и все.
- И больше ничего сказать нельзя?
- Решительно ничего. Ни одного слова, - ответил Бабер. - По причинам, не подлежащим никакому оглашению, я, дорогая мама, вынужден об этом умолчать.
Мама вздохнула и не сказала ни слова. Но капитан Койкин сначала выпятил грудь, потом надул щеки, лотом выставил нижнюю челюсть вперед и, хитро прищурив один глаз, ехидно воззрился на маму.
- Ага, мамочка? - с торжеством выговорил он. - Что? Влипла? Да, брат мама, это тебе не кашле вязать. Это, брат мама, чистая навигация. Ее только капитаны и знают… Ну, вот профессора некоторые еще…
* * *
С раннего утра (впрочем, утро здесь было таким же темным и звездным, как и самая ночь) стало известно, что днем будет какое-то важное купипское собрание. А на вечер был назначен отлет дирижабля в неведомый путь. Налившись какао, ребята уселись на полу в главной палатке и помогали распутывать сбившиеся в полете части веревочного оборудования "Купип-01". Вскоре затем началось собрание.
Оно прошло очень хорошо. Устрицын, выспавшись, отлично секретарствовал, хотя мама все-таки поминутно ужасалась: толстый белый медвежонок то и дело взбирался на стоявший рядом с Николаем Андреевичем стул и приноравливался лизнуть его в нос. В самую что называется фуфорку. Люся была слегка обескуражена: Бабер взял да и рассказал всему Купипу то, что она таинственно подслушивала ночью. Какой же после этого интерес?
Тем не менее в самом конце собрания вдруг произошли два необыкновенных случая. Во-первых, хотя и неизвестно, кто послал председателю записку, но, во всяком случае, в ней стояло вот что:
"Потому что мама знает куда больше, чем капитан Койкин, предлагаю маму назначить капитаном и помощником профессора Бабера; а капитан пусть себе будет просто хитроумным ребенком. А то он нас куда-нибудь заведет. Мы все его очень любим, но уж пускай он лучше еще немного подучится".
Подписи Бабер не прочитал.
Нельзя изобразить человеческими словами, что произошло с неукротимым морским волком, когда текст записки был оглашен. Он подпрыгнул так, что чуть не пробил годовой брезентовый потолок палатки. Он схватился рукой за горло и хотел было разодрать ворот рубашки, однако тотчас же отдернул пальцы: вокруг шеи было повязано плотное шерстяное кашне.
- Я!.. Меня!.. Эту обыкновеннейшую маму та мое капитанское место?! - вопил он. - Дайте мне сюда нашего небольшого белого медвежонка, я его разорву на клочки! Дайте мне скорее что-нибудь острое!.. Бабер! Мама! Устрицын!.. Неужели и ты против меня? Опомнись! Ведь, она тебя зальет рыбьим жиром. Она на всех по сто кашне повяжет! Возражаю! Долой!
Но его никто не слушал.
Профессор смотрел на записку. Подумал несколько долгих-долгих секунд.
- Капитан, - строго сказал он наконец, - отвечай мне по честности: правда ли, что ты упорно не пускал маму, нашу глубокоуважаемую маму, на борт купипской подлёдной лодки "Рикки-Тикки"?
- Бабер! - возопил несчастный Койкин. - Да, ведь, я же… Я же все заранее знал!.. Ты посмотри только, каких она мне кошечек там по степам развесила. Ведь, смотреть же страшно…
- Ты нарушил мой приказ, капитан, - не слушая его, сурово заметил Бабер. - Отвечай дальше: правильно ли ты провел хитроумных ребят от подлёдной лодки до моего лагеря?
- Н-ну… Ничего себе провел… Ну, там, с маленьким крючком… Но долетели же… - бормотал капитан. - Клянусь… Клянусь ярдом, Ярмутом и якорем! Долетели!
- Ты обнаружил глубокое невежество, мой старый капитан. Невежество в самых основных вопросах ребятовождения и прыгунчикоплавания. Теперь последнее: у кого на поясе был во время этого вашего рейда укреплен мой электрорадиопритягиватель?
- Бабер, - голос Койкина задрожал как вымпел на свежем ветру, - так она же сама отняла у меня эту штуку… Я же ее боюсь досмерти…
- Отлично! Отлично, мой старый друг! Мне все ясно. Нет, я не лишу тебя твоего звания. Нет, ты останешься попрежнему капитаном. Но отныне моим прямым помощником и правой рукой на самом деле будет наша достоуважаемая мама.
Раздался общий радостный шум.
- Да я… - начал было Койкин, - да она… - но в эту-то минуту и случилось кое-что второе, тоже совсем неожиданное. Сначала кто-то неведомый заскрежетал когтями по двойной полотняной двери палатки. Почти тотчас же она открылась, и огромный белый зверь, весьма арктического вида, одним толчкам ворвался в помещение. Кое-кто из ребят взвизгнул. Все сбились в кучу в противоположном углу палаточного зальца. Только медвежонок вдруг заверещал неестественным голосом и кувырком, через голову, пустился, не разбирая дороги, к неожиданному пришельцу…
Все последующее произошло в несколько секунд. Надо прямо сказать - ребята струсили. Устрицын прижался к Баберу, Лева вскочил на стол, а Люся исчезла, точно ее и вовсе не было. Бабер непонятно долго возился со своими очками. Вот тут-то капитан Койкин чуть-чуть было и не проявил себя. Вскочив с табурета, он, не задумываясь ни минуты, ринулся к тому месту стены, где висел девятизарядный купипский карабин. Он сорвал его с крючка, щелкнул затвором и, смело выступив вперед, хотел было уже вскинуть оружие к плечу… Но как раз в этот момент раздался дрожащий и все же звонкий голос. Голос мамы.
- Не надо! - крикнула мама. - Не надо стрелять, Койкин!.. Не надо, ну пожалуйста!
Она тоже поднялась со своего места. Рука ее потянулась к висевшей над столом и жарко, с легким свистом горевшей керосиновой пятидесятилинейной лампе.
- Не надо… не надо стрелять, миленькие! Боюсь я этого! - еще раз пробормотала она, выхватывая лампу из подвески и решительно двигаясь к медведице. - Пошла! Пошла прочь, дура! Забирай этого своего беспризорника… Ступай, ступай! А то еще выстрелят! - очень убедительно покрикивала она и помахивала на зверя горящей лампой.