Вечером кладбищенский сторож Тятькин, обходя могилы, наткнулся на незарытый гроб. Удивился Тятькин, приподнял крышку, глянул, а там такое, о чем и подумать страшно.
Сторож бросился к участковому надзирателю.
– Ну что тебе?
– Гроб, ваше благородие.
– Ну и что?
– Так в т-том гробу… – Тятькин стал заикаться.
– Ну, так что же в гробу?
– Его императорское величество, царь-государь Николай Второй, – проговорил Тятькин.
– Ты что, сдурел?!
– Никак нет, – крестился кладбищенский сторож. – Сам государь император, изволю доложить.
Надзиратель пошел на кладбище. Заглянул в гроб, а в нем действительно, ну правда, не сам император Николай Второй, а царский портрет: при орденах, во весь рост, в военном мундире.
Началось следствие. Тятькин ничего нового сообщить не мог.
Взялись за батюшку.
– Отпевал? – допытывался надзиратель.
– Отпевал.
– Кого отпевал?
– Раба Божьего Николая.
– Идиот! – закричал надзиратель.
Батюшка долго не мог понять, за что такие слова и за какие такие провинности его, духовную особу, и вдруг притащили в участок. А узнав, затрясся как осиновый лист. Трясется, крестится, выпученными глазами моргает.
– Кто был на сходке? – не отстает надзиратель.
Старается батюшка вспомнить. Не может.
– Разные, – говорит, – были. Человек сорок. И высокого роста и низкого. И молодые и старые. Аллилуйя еще кто-то здорово пел.
– «Аллилуйя»! – передразнил надзиратель. – Ну, а кто нанимал? Кто деньги платил?
– Плечистый такой, – оживился батюшка. – С усами. Руки еще в мозолях.
Стали искать. Да мало ли среди рабочих широкоплечих да с усами. А руки в мозолях у каждого. Так и не нашли.
Обругал еще раз надзиратель Тятькина и батюшку. На этом дело и кончилось.
Рабочие были довольны. Шутка ли сказать – и Первое мая отметили, и самому царю устроили отпевание.
Аракел
Небывалой силой славился тифлисский (Тифлис – старое название города Тбилиси) кузнец Аракел.
– Дядя Аракел, согни-ка подкову, – просят ребята.
Положит кузнец подкову на огромную, словно сковорода, ладонь, сожмет – согнулась подкова.
– Гирю, гирю подбрось, – не отстают ребята.
Возьмет Аракел пятипудовую гирю, начинает играть, словно мячиком.
…Вместе с русскими рабочими Первое мая стали отмечать и рабочие других национальностей: украинцы, латыши, белорусы, армяне, татары.
В 1901 году отпраздновать Первое мая решили и рабочие города Тифлиса.
Первомайская демонстрация в Тифлисе получилась большая, многолюдная – две тысячи человек вышли на улицы.
Вместе со всеми вышел и Аракел. Шел впереди, нес красное знамя.
На одной из улиц рабочим преградили дорогу конные полицейские и казаки.
– Разойдись! – приказал казачий офицер. Он взмахнул плетеной нагайкой.
Демонстранты остановились.
– Разойдись!
Никто не шевельнулся.
Подал тогда офицер команду. Выхватили полицейские и казаки шашки, бросились на демонстрантов.
Смешались ряды рабочих, потеряли равнение. Окружили полицейские Аракела, оттеснили его от товарищей.
Подскакал офицер и схватился за красное знамя.
Не выпускает Аракел знамени, еще крепче прижал к груди.
– Отпусти! – закричал офицер и полоснул по лицу знаменосца нагайкой.
Пересек красный рубец лицо Аракела, кровью наполнился левый глаз.
Держится Аракел за знамя.
– Отпусти! – хрипит офицер; выхватил он шашку, взмахнул – вот-вот рубанет Аракела.
Но перехватил кузнец офицерскую шашку. Вырвал, подбросил и, как хворостинку, переломил ее на две половины.
Опешили офицер и полицейские. Сидят на лошадях, разинули рты.
А Аракел презрительно швырнул на землю обломки шашки, сжал крепче в руках знамя и не торопясь направился к демонстрантам.
Опомнились полицейские.
– Стой! – закричал офицер. – Стой! Держи его!
Бросились догонять Аракела, да поздно. Смешался он с толпой.
Не видать Аракела. Не найти. Лишь по-прежнему развевается над демонстрантами красное знамя.
– Да здравствует Первое мая! Да здравствует свобода! – несется по улице.
Пассажиры
Дело было в Могилёве. Извозчик-старик Качкин подкарауливал возле вокзала пассажиров. День был веселый, майский.
Сидел старик на козлах пролетки, от яркого солнца щурился. Смотрит: идут два парня. В руках у одного корзина. Сверху платком накрыта. Из-под платка торчит гусиная голова. Крутит гусак головой, с любопытством на всех поглядывает.
Поравнялись парни со стариком:
– Свободен?
– Милости просим.
– Нам бы на главную улицу.
– Тридцать копеек.
Парни спорить не стали. Один из них сел на пассажирское сиденье, поставил рядом с собой корзину. Второй попросил:
– Разреши-ка, папаша, лошадкой поправить.
– Садись, – согласился старик. – Но за это еще пятак.
– Ладно, будет тебе пятак.
Качкин подвинулся. Взобрался парень на козлы. Взял вожжи и кнут. Гикнул. Тронулись.
– Из деревни, никак? – поинтересовался старик. – Гостинчик, видать?
– Подарочки, – ответил загадочно парень.
Выехали на главную улицу.
– Держись, папаша! – крикнул парень Качкину и посильнее ударил коня.
Запрыгала пролетка по булыжной мостовой, засвистел в ушах ветер.
– Э-э! – заворчал старик. – Так не договаривались. За это еще десять копеек.
– Ладно, – согласился парень.
Видит Качкин: уступчив пассажир.
– Нет, – говорит, – двадцать.
Пока они договаривались, второй парень, тот, что сидел на пассажирском сиденье, снял с корзины платок, приподнял гуся, а под гусем – листовки! Взмахнул парень рукой – взвились, закружились, полетели листовки в разные стороны.
Оглянулся Качкин, понял: недоброе…
– Стой! Стой! – закричал с испугу.
– Тише, тише, папаша, за это еще целковый.
Только Качкину теперь не до денег.
– Караул! – завопил. – Разбойники!
Летит пролетка по главной улице. А сзади несутся городовые, слышится свист, хлопают выстрелы. Подбирают прохожие листовки, суют поспешно за пазуху. Свернула пролетка в один переулок, в другой, в третий.
Осадили парни разгоряченного коня, сунули старику горсть медяков, оставили корзину и гуся, бросились во двор, перемахнули через забор – только их Качкин и видел.
Подбегают запыхавшиеся городовые. Окружили пролетку, стянули Качкина с козел.
– Кого вез? Где пассажиры?
Хотел Качкин показать, куда побежали парни, да не успел. Подошел к нему офицер.
– Сволочь! – закричал он и съездил старику по уху. – Душу пущу по ветру! Где негодяи?!
Насупился Качкин, глянул из-под навислых бровей на офицера, помедлил.
– Вон туды утекли, – показал он на противоположный конец переулка.
Отпустили жандармы старика, помчались в указанном направлении.
Возвращался Качкин домой, щупал медяки в кармане, посматривал на гуся, вспоминал неожиданных пассажиров. «Парни, видать, рискованные, – рассуждал старик. – Ишь напридумали! По самой по главной улице…»
Гриша Лозняк
Гриша Лозняк отбывал заключение в одиночной камере. Худ. Ростом мал. В плечах узок. Глянешь – ничего в нем особенного. Да и нраву Гриша был скромного. Ссор с надсмотрщиками не заводил. Тюремных правил не нарушал. Во время прогулок не разговаривал. Смотрели на него надзиратели и думали: «По глупости небось угодил парень, по недоразумению».
Раз в неделю приходила сестра, приносила передачу – всегда одно и то же: буханку хлеба, бутылку молока и четверть фунта дешевых конфет, но непременно в бумажках.
Звали ее Лизой. Была она под стать брату: худенькая и маленькая, совсем девочка. Лиза терпеливо дожидалась своей очереди, робко протягивала корзину и уходила.