Виктор Владимирович Голявкин - Собрание сочинений. Арфа и бокс. Рассказы стр 9.

Отец вытер пот, оглядел меня, мать и бабушку и сказал:

 Я устал

 Так что же делать?  спросила мама.

 Нужно вбить этот гвоздь,  сказал отец.

 И я так думаю.

 Но дело не в этом.

 Тогда его лучше вытащить.

 Его лучше вытащить,  согласился отец.

Я принес клещи. Отец тянул гвоздь клещами, согнул его, но гвоздь остался в столе. Потом я стал тащить этот гвоздь, но только больше согнул его.

 Теперь на стол нельзя постлать скатерть,  промолвила мама.

 Мы что-нибудь придумаем,  сказал отец.

Он сидел и думал, а мы смотрели на него и на гвоздь в столе. Наконец отец встал и сказал:

 Принесите напильник.

Я пошел за напильником, но не нашел его.

 Ну и дом!  сказал отец.  Ну и дом! Во всем доме нету напильника?

Он сел на стул. У него был растерянный вид. Он тер кулаком свою голову. Видно было, что хмель проходил. Голова у него прояснялась.

 Черт с ним, с гвоздем

В это время к нам позвонили. Я побежал открывать дверь.

Пришла семья Дариков. В дверь с шумом ворвались шесть братьев дошкольного возраста. За ними гордо вкатились родители. Шесть братьев стали носиться по комнате, опрокинули стулья, разбили стекло в уборной, сдули с рояля все ноты, повыдирали цветы из горшков и вытащили гвоздь в два счета, который вбил отец.

Когда удалось собрать братьев в кучу, загнать их в угол и успокоить, мать с радостью объявила всем:

 Теперь я могу постлать скатерть на стол.

 Но дело не в этом,  сказал отец.

Любой человек в любом деле устанет

Я начал икать ни с того ни с сего. Мама дала мне воды, папа водки, я все икаю. Мама дала помидор, папа водки, я все икаю.

 Ой,  кричит мама,  ой, что с ним будет?

 С чего бы это?

Я в ответ только икаю.

Пришел папин знакомый. Папа к нему:

 С нашим Микой горе. Он уже второй час икает. Помоги нам, пожалуйста, в этом деле.

 С удовольствием,  говорит,  помогу. Что мне делать?

И снимает пиджак.

Что, думаю, он со мной собирается делать? И я на всякий случай встал у двери. Но он ничего не хотел со мной делать. Он просто так снял пиджак, ему, наверное, было жарко. Он повесил пиджак и говорит:

 Может, вы напугали его? И на этой почве он стал икать? И с перепугу не может понять, в чем дело?

 Вот еще,  говорит папа,  он ведь наш сын, а не посторонний. С чего бы мы стали его пугать?

Знакомый спрашивает меня:

 Ты чувствуешь, отчего ты икаешь? Или ты просто так икаешь? Не знаешь сам, отчего икаешь?

Я ответил ему сплошным иканьем.

Знакомый послушал и говорит:

 Икает он совершенно нормально. И не нужно ему мешать: пусть он икает, пока не устанет.

Тут я икать перестал.

 Вот видите,  говорит знакомый,  он устал. Я говорил, он непременно устанет. Любой человек в любом деле устанет.

Лирическое письмо

Вот какое письмо написал один очень влюбленный.

«Дорогая моя, родная!

Я пишу вам это письмо.

Вы помните тот теплый вечер? Мы пели Летят утки и два гуся.

Несмотря на то что мы петь не можем, мы все же пели у входа в ваш дом. Мы встретимся с вами и вместе споем. Поете ли вы сейчас? Я не пою с тех пор, как не вижу вас. Я ни разу не пел. Но если я вас увижу, я спою с вами ту же самую песню.

Это чудесная песня, и мы ее с вами споем. Но если не будет у нас желания или еще что-нибудь такое, мы не будем петь эту песню или какую-нибудь другую. Мы вообще не будем петь. Но хотелось бы.

Потому что я помню, как мы с вами пели, и хотел бы спеть еще. Песня это великая сила, и мы непременно с вами споем. Как вы находите это дело?

Думающий о вас и тоскующий

Фу-ты Фу-ты

Вот что случилось однажды.

Я пришел тогда в удивленье. Может, в этом нет ничего такого, но как бы не так. Как сейчас, помню этот концерт. Трель за трелью звучал романс. И когда трель достигла вершины, кто-то крикнул. Крикнул так резко и так неожиданно, будто его кольнули. Никто не расслышал, что он крикнул. Это был крик не то «ой», не то «ай», не то «хей». Все повернулись в ту сторону. Он сидел в пятом ряду. Он клонил голову набок. И вроде бы спал. Глаза его были закрыты, а впрочем, может, и нет. Я точно не помню. Этот крик поразил весь зал. Никто никогда не кричит на концертах. И притом так громко. Я ни разу не слышал. Когда трель пошла вниз, он снова крикнул. Теперь я расслышал отчетливо. Он кричал «хей». Потом еще и еще и так много раз на весь зал. Все головы повернулись к нему. Трель на сцене сорвалась. К кричавшему подбежали.

 Что такое?  спросили его.

Он поднял голову и сказал:

 Ой, простите меня, фу-ты, фу-ты

Будет суп

 Ты подожди меня здесь,  сказал мой брат,  а я сейчас.

Я остался стоять на лестнице в незнакомом мне доме. Потом мне надоело стоять на лестнице, и я поднялся наверх в коридор. Коридор был пуст. Я остановился у двери, слегка приоткрытой, и почему-то мне вдруг показалось, что брат зашел именно в эту дверь. То есть я был даже уверен в этом. Я постучал. Дверь открылась, и передо мной возник старикашка с кастрюлькой: у старика была белая борода. Он щурился видимо, плохо видел, и ресницы у старика были белые тоже.

 Мой брат  начал я.

 Вот вы,  быстро меня перебил старик,  пойдемте со мной вот сюда вот в кухню

Он зажег газовую плиту. Посмотрел на меня как-то сбоку (я стоял у дверей кухни) и налил в кастрюльку из крана воды.